Колыбель - Валерий Владимирович Митрохин

Слон хлебнул воды, струившейся у него под брюхом, и удивился. Она была не сладкой, как считало извека стадо, а соленой...

Вода разлилась далеко. Златокожая мать, пустившаяся вслед за ушедшим отцом ее златокожего Слонца, как раз была рядом с вулканом. Широкий мощный вал вынес ее на горячую вершину и тем спас. Стало, оставшееся в можжевеловой лощине, и вернувшееся дитя златокожей матери утонули. Погиб в потоках поднявшегося моря и прайд саблезубов. Он и она встретились, когда схлынула вода, в том самом месте, где было изножье Белой горы. На месте горы раскинулось озеро. Им было одиноко.

Стада больше не было. А без него они не знали, как жить дальше. Они ходили по свободному безопасному пространству, поглядывая в сторону селения, надеясь на возвращение детеныша, не зная, что он разделил судьбу стада. А когда озеро от небывалого зноя высохло и сжалось до небольшого ослепительно сверкающего пятна, она ушла туда, печатая круглые пятипалые следы на буром мягком грунте. Ушла и растворилась том далеком ослепительно блестевшем пятне непокорившейся зною воды озера.

ПЕРВОКОРЕНЬ

— Ты, Степа, этава, замечаешь, или же пока ничего не чуешь?

— Что ты имеешь в виду, Демидушка?

— Дак осенью, этава, пахнет...

Друзья проснулись спозаранку. Взяли снасти — кефали им захотелось. Червя они в лимане накопали. Спиннинги у них знатецкие. Дмитрий Степанович из ГДР привез, когда по туристической ездил. Вот и сидят старики, не разлей приятели, натеплом еще берегу, смотрят на колокольцы — зазвонят, значит, попалась голубушка-кефаль.

— Не чую вроде осени. До осени далеко.

— А я сегодня, этава, утречком заметил.

— Как же это ты заметил, если я не заметил?

— А ты, видать, не знаешь, как замечать положено.

— Ты бы и рассказал, как положено.

— Не могу я этого на словах объяснить. Просто, этава, чую нутром, и все.

— М-да! — только и ответил Комитас, и они замолчали надолго.

Возраст. Не осень природы почуял Демидушка в конце августа. А годы свои. Пахнули они морозцем, на миг охватили чуткое сердце холодком, а старику и почудилась близкая осень. А может, и не почудилось ничего, а почувствовалось на самом деле. Два месяца в долгой жизни разве срок? А до холодов всего лишь два месяца. В таком возрасте, какой у Демидушки, наверное, человек тоньше чувствует. Слышит будущее немного раньше других — тех, кто помоложе, или тех, кто посчастливее.

Арина не разлей приятелей нашла в самый разгар клева.

— Нет, нет и нет! Придется вам, дедушки, отложить рыбалку на неопределенное время. Человек приехал из самого Ленинграда из «Комитета по изучению мамонтов и мамонтовой фауны».

— Тогда, милая девушка, вы не по адресу. Мы хоть и древние с Демидушкой, но все же не мамонты. Мы динозавры! — сурово ответил Комитас и отвернулся.

Как раз звякнул на его леске колокольчик. Затрещал барабанчик спиннинга. Комитас проворно стал наматывать леску. Это длилось довольно долго, поскольку снасть была заброшена далеко и рыбка, видно было, попалась норовистая.

— Вот машина, — кивнул на спиннинг Демидушка, — в гэдээре умеют делать, ничего не скажешь, этава.

— Кто из вас тут до войны жил? — не унималась Арина.

— Так и он, этава, и я тож... Он, правда, потом на фронте был, а я белобилетчик. Я тут под фашистом оставался...

Комитас крутил свой барабанчик. Все невольно затаили дыхание, ждали. У берега, на мелководье, ослепленная кефаль забилась интенсивнее, а Комитас свирепо покосился на Демидушку, мол, что балачки развел, помогай. Тот все понял, и, бросившись в воду, ловко подхватил кефаль сачком.

— Вот это рыбина, — воскликнула Арина. Присела, трогая серебристо-серую добычу. — Как называется эта рыба?

— Кефалька, этава.

— Кефалина-афалина, — нараспев протянула Арина.

— То-то же! — довольно пробурчал Комитас.

— Может, этава, и хватит на сегодня, Степа? — нерешительно проговорил Демидушка. — По пять кило уже натаскали. Как бы рыбинспектор не осерчал.

— Тьфу на рыбака на такого! — осердился Комитас. — Кто же при таком клеве уходит, а?

— Та я ничего, только не по правилу может выйти.

— По правилу, по правилу! Для девушки вот поймаем по паре, и шабаш, — посмотрел на Арину Комитас и снял шляпу. Вытер ладонью голое влажное темя.

— Что вы, что вы! Мне не надо. Там ведь ждут.

— Кто нас там еще ждет? Кому понадобились? — нехотя соглашаясь, с сожалением глядя в море, спросил Комитас.

— Палеонтолог приехал из Зоологического музея Академии наук СССР. На котловане снова какие-то кости выкопали. Таких еще не было. Вот его и вызвали.

— Ну а мы тут при чем? — не унимался Комитас. Но по тому, как стал складывать имущество в мешок, тащить сетку с рыбой из воды, было видно, что он уже заинтересовался и не упустит момента пообщаться с представителем ученого мира.

— Может, этава, я останусь. Какой от меня ученому человеку толк? — сказал Демидушка.

— Ну ты и сказанул, брат! Ну, ты вообще меня удивляешь. Сам же как-то вспомнил, что до войны из каких-то костей вы тут заборы строили.

— Строили, да, этава, было дело. Потом, когда оккупировались, немцы все эти кости и забрали.

— Ну вот. Значит, то были не простые кости, а ценные, брат!

— Да какие они, этава, ценные! Просто из моря в штормягу их выкидало, Степа.

— А вдруг то слоновые кости? Ты ж говорил, что они в человеческий рост бывали.

— Да и бывали, этава. Но мы без внимания. На загородку годились они...

Рыбу старики отнесли к бабке Матрене. Оставили там же снасти и отправились вслед за Ариной к черной «Волге», что дожидалась у столовой в городке строителей. По всему видно было, что Демидушке раньше не приходилось кататься в такой машине, да и Комитас тоже не очень смело разместился на просторном заднем сиденье рядом с притихшим своим приятелем. Арина села впереди, рядом с бессловесным водителем — молодым толстым рыжим парнем.

На котловане их ждали незнакомый маленький тощенький человек и бригадир экскаваторщиков Никита Вороной. Эти двое живо о