Все люди смертны - Симона де Бовуар

— Ты не встаешь? — спросила она.

— Я любуюсь тобой, — ответил я.

— Ты совсем обленился! Ты собирался вернуться сегодня к своим опытам с алмазом.

— Да, ты права.

Я встал. Она взглянула на меня с беспокойством:

— Мне кажется, что, если бы я тебя не подталкивала, ты бы и шагу больше не ступил в лабораторию. Разве тебе не интересно узнать, чистое вещество уголь или нет?

— Почему же, мне интересно. Но куда спешить?

— Ты всегда так говоришь. Странно это слышать. Мне кажется, что у меня так мало времени!

Она расчесывала свои прекрасные каштановые волосы: они поседеют, затем начнут вылезать, и кожа лохмотьями сойдет с голого черепа. Так мало времени… Мы будем любить друг друга тридцать лет, сорок лет, и ее гроб опустится в могилу, такую же как могилы Катерины и Беатриче. А я снова стану тенью. Я порывисто стиснул ее в объятиях:

— Ты права, времени мало. Нашей любви следовало бы длиться вечно.

Марианна нежно взглянула на меня, немного удивленная моим внезапным порывом.

— Но она кончится только с нашей смертью, разве не так? — спросила Марианна. Она запустила руку мне в волосы и весело сказала: — Ты знаешь, если тебе случится умереть раньше меня, я покончу с собой.

Я сжал ее сильнее:

— Я тоже не переживу тебя.

Я отпустил ее. Вдруг каждая минута стала казаться мне бесценной; я поспешно оделся, быстро спустился в лабораторию. Минутная стрелка бежала по циферблату стенных часов; впервые за многие века мне захотелось остановить ее. Так мало времени… Не теряя ни тридцати лет, ни года, ни дня, мне нужно было ответить на ее вопросы: чего она не узнает сегодня, она не узнает никогда. Я положил в тигель кусочек алмаза: удастся ли мне когда-нибудь сжечь его? Ясный и упрямый, он сиял, пряча за прозрачностью секрет своей неприступности. Справлюсь ли я с ним, а еще с воздухом, с водой, со всеми привычными и загадочными веществами — успею ли? Я вспомнил старый амбар с запахами трав и порошков и рассердился: разве я не смогу сегодня же вырвать их тайну? Петруччо всю жизнь провел, склонившись над перегонными кубами, и умер, так и не проникнув в тайну веществ; кровь бежала по нашим венам, земля вращалась, а он не узнал и никогда не узнает их секрета. Мне мучительно захотелось вернуться в прошлое и осыпать его пригоршнями знаний, о которых он так мечтал, но это было невозможно, дверь захлопнулась… Когда-нибудь захлопнется еще одна дверь, Марианна тоже будет поглощена вечностью, а я не мог прыгнуть вперед, в конец времен, и добыть для нее желанное знание: нужно было ждать у реки времени, терпеть минуту за минутой ленивое ее течение. Я отвел взгляд от алмаза, обманчивая его прозрачность усыпляла меня, а спать мне нельзя. Тридцать лет, год, день — обычная земная жизнь, и ничего больше. Ее часы были сочтены. Мои тоже.

Сидя у камина в уютной гостиной, обтянутой шелком цвета зеленого миндаля, Софи читала роман «Пигмалион, или Ожившая статуя», а остальные беседовали на тему о том, как следует управлять людьми, — будто ими можно управлять! Я толкнул застекленную дверь. Почему Марианны до сих пор нет? Спустился вечер, и на белом снегу виднелись лишь черные силуэты деревьев; от сада веяло холодом, это был прозрачный запах неживой природы, и мне казалось, что я вдыхаю его впервые. «Ты любишь снег?» Рядом с ней я любил и снег, и ей следовало быть тут, рядом со мной. Я вернулся в гостиную и раздраженно посмотрел на мирно читавшую Софи. Я не любил ни ее спокойного лица, ни ее внезапных приступов веселости, ни показного здравомыслия: я не любил друзей Марианны. Но я томился, и мне захотелось отвлечься.

— Марианна уже давно должна была вернуться, — сказал я.

Софи подняла голову.

— Ей пришлось задержаться в Париже, — без тени сомнения ответила она.

— Но могло что-то случиться.

Она засмеялась, обнажая крупные белые зубы:

— Какой вы мнительный!

И снова уткнулась в книгу. Казалось, они и не задумываются о том, что смертны; однако было довольно толчка или падения: стоило отвалиться колесу коляски, стоило лошади взбрыкнуть и ударить копытом, и их хрупкие кости крошились, сердце останавливалось и они умирали навсегда. Я почувствовал знакомый холодок в сердце: так и случится, однажды я увижу ее мертвой. Они могли думать: я умру первым, мы умрем вместе; и потом, для них разлука не была бы вечной… Я выбежал из дому: послышался знакомый мне перестук колес ее коляски, смягченный снегом.

— Как ты меня напугала! Что случилось?

Она улыбнулась и взяла меня за руку. Ее талия почти не расплылась, но лицо осунулось и поблекло.

— Почему ты так поздно?

— Пустяки, мне стало немного нехорошо, и я ожидала, пока это пройдет.

— Тебе нехорошо!

Я сердился, видя ее усталые глаза. Почему я уступил ей? Она хотела ребенка, и теперь в ее животе затевалась странная и опасная алхимия. Я усадил ее у огня.

— Больше ты в Париж не поедешь.

— Что за глупости! Я чувствую себя превосходно!

Софи смотрела на нас испытующе: она уже понимала, о чем речь.

— Ей было нехорошо, — сказал я.

— Это нормально, — отозвалась Софи.

— Ну так и смерть — это тоже нормально! — рассердился я.

— Беременность вовсе не смертельная болезнь, — улыбнулась она со знанием дела.

— Доктор сказал, что я могу продолжать мои занятия до апреля, — заметила Марианна.

Подошли двое мужчин, и она весело продолжала, глядя на них:

— Что будет с музеем, если я перестану им заниматься!

— Скоро всем придется как-нибудь обойтись без тебя.

— К апрелю Вердье совсем оправится от болезни, — стояла на своем Марианна.

Вердье с готовностью повернулся ко мне:

— Если вы устали, я завтра же вернусь в Париж: четыре дня на свежем воздухе заметно пошли мне на пользу.

— Что за фантазии! — возразила Марианна. — Вам нужен длительный отдых.

Он и впрямь выглядел неважно: бледный, мешки под глазами.

— Вам обоим нужен отдых, — настаивал я.

— Тогда придется закрыть университет, — сказал Вердье.

Его насмешливый тон взбесил меня.

— Почему бы и нет! — воскликнул я.

Марианна посмотрела на меня с упреком, и я добавил:

— Ни одно предприятие не стоит того, чтобы рисковать ради него здоровьем.

— Но здоровье перестает быть благом, если начинаешь над ним трястись, — заметил Вердье.

Я смотрел на них с раздражением. Они объединились против меня, они отказывались рассчитывать свои силы, беречь свое и чужое время: они сплотились в их общем упрямстве; и моя настойчивость не могла убедить Марианну. Я видел, что любой смертный ей ближе, чем я, и моя любовь бессильна; я не принадлежал их племени.