Вечное возвращение - Николай Иванович Бизин

Опять они отправились в горы. Отправились собирать урожай. Тех зерен гнева, что были Яной посеяны даже и не вчера.

И снова был бассейн. Были два шезлонга. Были на бедрах два отреза грубой материи; но – теперь для них всюду сам-собой звучал «сезам» (отяжеляя пространство), а лакеи стелились; изображая проворство.

Материя – торжествовала. Ничем не напоминая (и ничем не оглупляя) ликование золота; но – материя торжествовала! Перед ними раскинулся столик-самобранка, на котором при малейшем движении (даже) стасовой брови возникало всё самое деликатное: яства, напитки или даже инструменты для (захотелось ему съерничать – а она лишь блеснула глазами) садомазохизма.

Материя – торжествовала. Её реальность, существо само по себе разумное и бессмертное, сейчас становилось (почти) одушевлено; но – всего лишь (бесконечно) становилось (не останавливаясь): ибо одушевлённое – душою чувствует (подушечками пальцев души, на ощупь).

Душа (словно бы) начинала проступать сквозь предметы и наслаждения (ими), начинала делать их – больше себя самих: вещь обретала вещность и вечность, и (даже) становилась отчасти вещей; то есть для других вещей – невидимо (но не для Стаса и Яны) продлялась за пределы себя; а ведь это были всего лишь вещи.

Но – они казались одушевлены (и подменяли собой душу). Были они восхитительны и своевременны: так они лгали! Благодаря их лжи Стас словно бы становился вещеодушевлён (от прикосновения к вещеодушевлённым предметам).

Так они предъявляли себя – эти души вещей, которых вчера здесь не было; но – сегодня они явились и могли обернуться подлинным сошествием с вершины ума. Далее предстояла тенистая долина, далее – секунда сверх-жизни (стоила ли она смерти?); и эта бесконечная секунда (бессмертия) – словно бы пришла именно за ним.

– Пора, пожалуй, – неведомо, кто из них двоих произнес это лютое слово.

– Да, пожалуй, – неведомо, кто ответил.

Как и вчера, в одних египетских набедренных повязках, они пошли к выходу; лакей (со вчерашнею бледной каплей – так здесь время застыло – на трепещущем в ожидании носу) распахнул перед ними дверь; но – опять был перекинут в соляной столб.

На протянутую ладонь (что при выходе их встретила) женщина положила истрепанную трёхрублёвую купюру (изданную ещё в СССР, из обращения давно изъятую) и вежливо пояснила:

– Это – за вчерашнее. А вчера было – за сегодня.

Они вышли. Не обращая внимания на праведный гнев лакея. И уже у автостоянки их, зарвавшихся (и во все времена – заблудших) чужаков, встретили. Всё те же жлобы из прибрежного кабака.

Золотозубого среди жлобов не было. Предостережение Яны он хорошо расслышал (и внял ему); но – не принадлежал (по собственному своему разумению) ни к какому ордену милосердия. Да и оскорбленный (на выбор: осквернённый, оскоплённый) женщиной бордельчик подлежал (ибо – так золотозубый понимал любую принадлежность) его покровительству.

– А-а! Хорошие мои! Сладкие! – это, углядевши Стаса, обрадовался им (ибо – уже обоим) кто-то хорошо знакомый. – Здоровье поправлял, фраерок? Очен-но приятственно. Ты нам пригодишься (на какое-то время) здоровым. Один раз Господь тебя помиловал! Но от судьбы не уйдешь, так что смирись.

Так, начинаясь Словом и Словом завершаясь, явилось перед ними (обоими) Предопределение. Даже в том, как всё ска’занное (и несказа’нное) было произнесено – по настоящему, то есть.

И наслаждение в голосе (уже как бы состоявшееся). И коверканье слов старинным жаргоном (тем самым – шутовски переплетающим времена). И то, что подразумевая двоих, бандит говорил о них в единственном числе – всё сошлось в грозовом облаке, как-то очень вдруг захотевшем себя явить (среди «прошлого» ясного неба).

Действительно: и облако (среди «будущего» ясного неба) стало овеществляться – и произошло: словно бы грянул «настоящий» гром (среди абсолютного вакуума).

Стас молчал, белый как смерть. И Яна молчала. Никто и не ждал от них слов, которые должны были произойти. Даже покорности (пусть потрепещут, аки рыбины о лед) сейчас от них не хотели. А они не ждали милосердия – не должны были ждать.

И действительно – их тотчас обступили! Пятеро. Подошвы уверенно опираются (как само начало оси земного глобуса) об асфальт. Тяжелые кисти шевелятся (аки неподвижные грозди винограда); аки бледные черви пальцы проникают в кастеты.

Так вернулся ужас. Стас (двое сладостных суток проживший взаймы) опять умирал: его (словно бы) опять волокли, опять лупили переносицей об осклизлый унитаз; но – он прянул, он оттолкнул (бы) Яну. Не прикрывая собой – только лишь отделяя от своей обреченности: толкнул обратно – в только что (высокомерно) покинутую ими дверь борделя.

Яны на месте не оказалось (его благие порывы ушли в никуда). Так что (даже если бы и захотел) заслонить собою женщину (или – отделить от себя) – не получалось.

– Баба, конечно, пусть себе идет. Вот только должной «зелени» нам отвалит, потом обслужит с должной (ибо – такова бабья доля) покорностью – и пусть себе скатертью. А тебя, фраерок, мы попридержим. Впрочем, на этот раз «бабою» нам не будешь, обойдемся и «твоей» (несравненной) подругой; а тебя мы уважительно приглашаем на спарринг.

Стас (бы) насторожился – слишком много пустословия; но – условия были названы; Стас (решивший за нее умирать) вдруг наяву услышал всё это невероятное камланье-глумление: словно бы вокруг него звенели бубны, дионисийство совместно с цыганством захороводило свою ворожбу.

Он поискал (её) взглядом и увидел (её). Она беззаботно стояла в стороне – уже вне окружения бандитов (и их предвкушений); на него она не смотрела. Даже сквозь спины бандитов – не смотрела; но – именно в этом и была подлость.

Именно – женская (как слеза висельника или 100 % спирт).

Так со Стасом произошёл ветхозаветный феномен – искренняя Юдифь, сама невинность, держит за власы главу зарезанного ею во сне Олоферна; но – зачем все эти «изысканные» сложности? Близость без близости и спасение без спасения – зачем ей этот «туман»? Стасу было не до экскурсов в Ветхий завет. Он решил просто:

«Если подлинно сильная воля алчет