Круг в огне: Рассказы - Фланнери О'Коннор

– Доброго утречка, пастор, – сказал он. Такое обращение, он знал по опыту, обычно поднимает негру настроение, когда он не в духе.

Негр резко остановился.

– Видел я, как вы въезжали, – сказал Таннер. – Я и сам тут недавно. Как по мне, бывают места и получше. Думается, ты бы не прочь махнуть обратно в Южную Алабаму.

Негр не двигался с места и не отвечал. Его взгляд начал перемещаться. От верхушки черной шляпы вниз, к синей рубашке без воротника, аккуратно застегнутой доверху, вдоль выцветших подтяжек к серым брюкам и высоким ботинкам, а от них опять вверх, очень медленно, и тем временем весь он, казалось, костенел от какой-то неизъяснимой, смертельно холодной ярости.

– Я подумал, пастор, может, ты знаешь, где поблизости пруд, пошли бы с тобой, рыбку бы подергали, – сказал Таннер утончившимся голосом, но все еще с долей надежды.

Негр, прежде чем заговорить, издал какой-то клокочущий звук.

– Я не из Южной Алабамы, – сказал он сиплым недышащим голосом. – Я из Нью-Йорка. И никакой я не пастор! Я актер.

Таннер фыркнул.

– А пастор-то, он почти завсегда немножко актер, правда же? – сказал он и подмигнул. – Думается, ты проповедуешь маленько на стороне.

– Я не проповедую! – крикнул негр и метнулся мимо него, как будто его вдруг, откуда ни возьмись, атаковали пчелы. Мигом сбежал с лестницы, был – и нет.

Таннер, прежде чем вернуться в квартиру, сколько-то еще постоял. Весь день потом просидел в своем кресле, раздумывая, сделать ли еще одну попытку завязать с негром дружбу. При каждом звуке на лестнице подходил к двери и выглядывал, но негр вернулся только вечером. Таннер стоял на площадке и ждал, когда он поднимется.

– Доброго вечера, пастор, – сказал он, запамятовав, что негр назвался актером.

Негр остановился и крепко взялся за перила. Его голову и все туловище сотрясла дрожь. Потом он начал медленно надвигаться. Когда приблизился, вскинул руки и схватил Таннера за плечи.

– Я никакого дерьма не потерплю, – просипел он, – ни от какой поганой шляпы на белой башке, ни от какого южного голодранца занюханного, ни от какого старого деревенского ублюдка вроде тебя.

Он перевел дух. А потом проговорил с таким озлоблением в голосе, что оно граничило со смехом:

– И не пастор я никакой! – Голос пошел вверх, зазвучал пронзительно и слабо. – И никакой даже не христианин. Не верую в это ваше дерьмо. Нет никакого Иисуса, и Бога никакого нет.

Сердце в груди у старика сделалось как твердый сучок в толще дуба.

– И ты не черный, – сказал он. – И я не белый!

Ниггер с силой шмякнул его о стену и надвинул черную шляпу ему на глаза. Потом сграбастал перёд рубашки, затолкал Таннера задом в его открытую дверь и пихнул в квартиру. Из кухни дочь увидела, как он слепо ударился о край коридорной двери и рухнул в гостиную.

Не один день потом язык у него во рту был точно замороженный. Когда оттаял-таки, он был вдвое больше, чем надо, и Таннер не мог ничего сказать дочери внятно. Он хотел знать, пришел ли пенсионный чек, потому что намеревался купить на эти деньги билет на автобус и отправиться домой. Через несколько дней она поняла его наконец.

– Пришел, – сказала она, – и его еле хватит заплатить доктору за первые две недели, и скажи мне на милость, как ты собираешься ехать домой, когда ни говорить не можешь, ни ходить, ни думать нормально и один глаз у тебя косит? Объясни мне, будь добр.

Тут до него медленно начало доходить, в каком он положении. Самое меньшее, надо вбить ей в голову, что она должна будет обеспечить ему похороны дома. Можно отправить его в вагоне-холодильнике, чтобы доехал в приличном состоянии. Никакому здешнему похоронному агенту он в руки попадать не хотел. Сразу в поезд, и он прибудет рано утром, а перед этим дать телеграмму Хутену, чтобы позвал Коулмена, и Коулмен все сделает; ей даже не придется ехать самой. После долгих споров он добился-таки от нее обещания. Ладно, мол, пошлет она его домой.

После этого он стал спокойно спать и ему немного получшало. В сновидениях он ощущал прохладу раннего утреннего воздуха родных мест, проходящего сквозь щели в сосновом ящике. И видел на перроне Коулмена – стоит, ждет, глаза, как всегда, красные, а рядом Хутен со своим зеленым козырьком и в черных альпаковых нарукавниках. Вот не ездил бы старый дурак никуда из дома, где ему следовало оставаться, думает, должно быть, Хутен, не прибывал бы в 6:03 ни в каком ящике. Коулмен развернул взятого напрокат мула с открытой сзади повозкой, так что легко будет передвинуть ящик в повозку с перрона. Все готово, и вот они вдвоем, рты на замке, потихоньку перемещают гроб с Таннером к повозке. А он изнутри начинает царапать деревянную крышку. Они отдергивают руки, как от огня.

Посмотрели друг на друга, потом на ящик.

– Это он, – сказал Коулмен. – Кому ж еще быть.

– Да нет, – сказал Хутен. – Видно, крыса туда к нему влезла.

– Это он. Его штучки.

– Если крыса, пусть там и будет.

– Это он. Надо ломик.

Хутен, ворча, пошел за ломиком, вернулся и начал отковыривать крышку с головного конца. Она едва только подалась, а Коулмен уже прыгал-скакал, сипя и пыхтя от волнения. Таннер пихнул крышку от себя обеими руками и сел в ящике.

– Конец света! Конец света! – закричал он. – Вы что, два дуралея, не знаете? Конец света настал! Все встают из гробов!

Теперь он точно знал, чего стоят ее обещания. С таким же успехом можно положиться на приколотую в кармане записку и на любого чужака, который обнаружит его мертвым на улице, в товарном вагоне, где угодно. Нечего на нее рассчитывать, она всегда все сделает по-своему. Она опять пришла из кухни, в руках шляпа, пальто и резиновые сапоги.

– Теперь послушай меня, – сказала она. – Я иду в магазин. Не вздумай подыматься и ходить по квартире, пока меня нет. В уборной ты был, подождешь. Я не хочу вернуться и увидеть, что ты на полу валяешься.

Вернешься, ты вообще меня не увидишь, сказал он себе. В последний раз он смотрит сейчас на ее плоскую глупую физиономию. Вдруг он почувствовал себя виноватым. Она с ним хорошо, а от него ей одни заботы.

– Хочешь стакан молока, пока я не ушла? – спросила она.

– Нет, – ответил он. Потом набрал в грудь воздуха: – А приятно у тебя тут жить. И места вокруг приятные. Ты уж извини, что я прихворнул, вот ведь