Удивительные истории о школе - Артак Гамлетович Оганесян

Снова возникло липкое неприятное ощущение, что кто-то все же смотрит Миле в спину, и, чтобы как-то себя подбодрить, она с усмешкой пробормотала себе под нос:

– Текст, конечно, просто кошмар. Кто только придумал его? А я еще повелась. Не сработает эта чушь, конечно, – и Миле на мгновение захотелось, чтобы так оно и было – как в детстве, когда поиграл, отложил игрушки в сторону и игра закончилась. Но детство уже прошло, и всякое действие непременно имело последствия…

Пятью днями ранее

– Отлично, Карина, еще 5 баллов твои, – проговорил Тимофей Ильич. – Вот, берите пример, друзья: человек поставил цель и движется к ней изо всех сил.

Волкова самодовольно улыбнулась и гордо прошагала к своей парте, ни на кого не глядя.

– А какой счет? – крикнул Васильев с задней парты. – А то мы тут ставки… ой, блин! – он скривился и потер бок, в который его ткнул локтем сидящий рядом Ивашов. – А то мы тут болеем, кто же нам магнитиков из Праги привезет.

– Официально сообщаю, что в соревновании за право поехать на физическую конференцию лидирует Карина Волкова, опережая Людмилу Серебрякову со счетом 25: 20. И напоминаю, что до завершения турнира осталось всего девять дней, – торжественно сообщил Тимофей Ильич, и тут Мила наконец вздернула руку:

– А теперь можно я?

Тимофей Ильич нахмурился и взглянул на часы на правой руке:

– Пу-пу-пу… Нет, у нас еще новая тема, перейдем, пожалуй, к ней, а то не успеем, – и уткнулся в планшет, в котором, по последней моде, работал с учебными материалами.

Щеки Милы тут же вспыхнули, а внутренний «дикобраз» расправил иглы, и стало очень больно в груди:

– Но это нечестно, – с досадой негромко проговорила она и поправила ладонью съехавший на мокрый лоб красный ободок с большим такого же цвета бантом – прям в тон щекам. Тимофей Ильич быстро глянул на нее и протянул, уже повернувшись к доске:

– Вот завтра с вас и начнем, как раз по новой теме сможете блеснуть знаниями.

Мила медленно потянула язычок молнии, сунула нос в образовавшуюся щель и втянула воздух: нутро чемодана пахло пластиком, свежестью, предвкушением дороги и… триумфом. Мила улыбнулась и с нежностью погладила желтый бок новенького чемоданчика, который купила на накопленные деньги в тот же день, когда узнала про возможность поехать на конференцию в Прагу. Спешить и тем самым, возможно, людей смешить было категорически неправильно, но она не удержалась: увидела чемодан в витрине маленького сумочного магазинчика в торговом центре, и внутри у нее вдруг что-то ожило, обрадовалось и потянулось к нему. И дальше все как в тумане. А теперь он у нее дома – все еще с этикеткой на ручке (на случай возврата, если вдруг что, но об этом «вдруг что» Миле страшно было думать).

– Я знаю, ты тоже хочешь в Прагу, – шепнула Мила чемодану. – И я постараюсь, честное слово. Вся ночь у меня впереди. Уж я постараюсь.

И Мила постаралась, забывшись под утро лишь на пару часов прерывистым тревожным сном, от которого не прибавилось сил, а только голова гудела, как школьный коридор на перемене, а на щеке образовались две глубокие розовые вмятины.

– Позавтракай, сегодня твои любимые, – сказала мама, и Мила откусила краешек румяного, пахнущего ванилью сырника, но даже вкуса не почувствовала – будто вата во рту или комок бумаги. А в голове тоже была вата и туман, и где-то в этом тумане – разбросанные то тут, то там цифры, формулы… Мила закрыла глаза, сглотнула так и не разжеванный сырник и, сфокусировав все внимание в области переносицы, сделала глубокий вдох – и туман рассеялся, а все важное, что она читала, учила и обдумывала сегодня ночью, собралось в единый пазл, склеилось и стало монолитом. Все. Теперь она готова. Выпила сладкий чай под жалобным взглядом мамы, чмокнула ее в щеку и улизнула из кухни, а сырник так и остался лежать, надкусанный и брошенный на небольшой тарелочке с крошечными медвежатами по краям.

Издалека казалось, что Карина пытается вырвать у себя клок длинных гладких черных волос. Вблизи оказалось, что так оно и есть. Почти.

Раскрасневшаяся и пыхтящая Карина, бросив рюкзак в траву возле клумбы в глубине школьного двора, то и дело утирая нос и катившиеся градом слезы, пыталась что-то вытащить из своей макушки.

– Ты чего делаешь-то? – спросила Мила и приподнялась на носочки, но толку от этого было мало – все равно ничего не видно. – Что там у тебя?

– Да капец, – всхлипнула Карина, продолжая копаться в волосах, – Маланьев, мелкий прыщ, бросил жвачку в урну, мазила криворукий, а попал в меня. Блин… Капец!

Мила встала на краснокирпичный бордюр клумбы и наконец увидела Каринину макушку:

– Погоди, ты так, похоже, еще больше ее по волосам размазываешь.

– Да все… Все, надо домой идти, – и Карина хрюкнула, втягивая сопли.

– Вот же блин, – и Мила хлопнула ладошкой себя по лбу, повела рукой вверх и вдруг облегченно улыбнулась. – Не надо, Карин, давай я тебе свой ободок дам, он широкий, прикроет твою… кхм… проблему. А потом уж дома разберешься по-нормальному.

Карина недоверчиво исподлобья посмотрела на Милу:

– Он же испортится от жвачки. И это же твоя фишка. Без него тебя уже и представить нельзя.

– Да ладно, – махнула рукой Мила, стаскивая в головы ободок с большим красным бантом. – Новый куплю. Или сменю имидж. И давай пошустрее, мы опаздываем, а мне опаздывать на физику нельзя. Понимаешь, конкурентка?

Конкурентка кивнула, а Мила на секунду прикрыла глаза, стараясь не нарушить в голове строгий порядок выученной информации.

И все же они опоздали. Карина постучала в дверь, приоткрыла ее, просунула несчастную голову, коронованную красным ободком, и глухо спросила:

– Можно? – и сразу зашла, не дожидаясь ответа, Мила проследовала вслед за ней, и обе они виновато замешкались на пороге, а Тимофей Ильич наконец ответил:

– Не можно, а нужно. А вы, – указал он планшетом на Карину, – давайте сразу, что вы там приготовили по новой теме.

Мила побледнела и просипела, тараща глаза:

– Но, Тимофей Ильич…

– Давайте без разговоров! – вдруг взвинтился Тимофей Ильич, и в его густом низком голосе появились визгливые ноты, – пройдите на свое место. Урок уже идет, не будем терять время, – перевел взгляд на Карину и кивнул ей, чтобы она начинала.

Перед глазами Милы все поплыло, и ей показалось, что она