Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

— Как видите, — скучным голосом добавил Макаров и положил листок, — это уже открытое действие против действий тайных! Причем поощрительное предпочтение дается действиям тайным…

Теперь не только наверху, среди пришлых, но и среди своих оживилось некоторое веселье. Макаров ощущал это веселье не глядя и не глядя же прервал его объясняющим голосом, как бы сдерживая и вразумляя:

— Это было напечатано в период ожесточенной классовой борьбы. (Посмотрел поверх очков на аудиторию, помолчал, будто ждал чего-то, и — далее шагать на просцениуме, ожидая, пока успокоятся.) Таким образом, — остановился Макаров, — заменив любое из приведенных определений, можно изменить суть понятия… Например, сообщение прогрессивному (надавил) правительству о деятельности контрреволюционных (надавил) лиц — уже не есть донос… Так сказать, нравственная оценка дана в политическом аспекте…

В аудитории задвигались, засмеялись. Макаров сделал вид, что роется в бумагах:

— Но нас интересует пушкинское толкование… Донос ужасный пишет Пимен, чернец, отшельник в темной келье… Он говорит Самозванцу — описывай не мудрствуя лукаво (снова сквозь очки на уходящие к потолку ряды лиц). Не мудрствуя… То есть — не выдумывая… То есть — объективно… То есть так, как было на самом деле… То есть — правду, истину… Кому же пишет правду чернец? Подлежащей власти? Отнюдь. Начальству? Отнюдь. Реакционному или прогрессивному правительству? Тоже — отнюдь! (Крепко взялся за кафедру и — громко, отделяя каждое слово.) Самозванец грозит недосягаемому, страшному, всемогущему, беспощадному Борису: не уйдешь ты от суда мирского, как не уйдешь от Божьего суда! То есть исторический писатель, чернец в данном случае, пишет в Высший суд, в суд истории, от которого никому не уйти. Он уже не частное лицо. Он — совесть времени, которое принудило его к глубокой келье, где он свободен от частных взаимоотношений, а следовательно, от временных толкований нравственности.

— Каких писателей вы имеете в виду? — спросил с верхних скамей молодой, еще не огустевший голос.

Макаров скорее почувствовал, чем услышал. Он потянулся ухом к ниспадающей аудитории, виновато улыбаясь:

— Извините?..

— Да нет — ничего, — зашумели в передних рядах.

— И все же? — настаивал Макаров.

— Каких писателей вы имеете в виду? — зычно, приложив ладони ко рту, повторил молодой Чернецкий, привстав.

— Пушкина, — тихо улыбался Макаров, — а вы?

В ближних рядах рассмеялись.

81

Лаура смотрела на Юлию Семеновну с некоторой долей участливой насмешки во взгляде. Так бывало всегда, когда она хотела что-нибудь сказать матери, но размышляла — говорить ли. Юлия Семенов-на чувствовала ее взгляд тревожно, она его всегда понимала и боялась: Лаура в таких случаях сообщала всегда что-нибудь неприятное, что-нибудь такое, чего могла бы не говорить.

— Мама, — небрежно сказала Лаура, и Юлия Семеновна вздрогнула, — ты знаешь, кого я встретила?

— Откуда же мне знать, Лаурочка? — насторожилась Юлия Семеновна.

— Сядь, мама…

— Ну, села.

— Мама, я встретила Спенсера.

Юлия Семеновна сразу поняла, о ком идет речь, но переспросила, чтобы отдалить подробности:

— Какого Спенсера, Лаурочка?

— Лорда Спенсера, мама, — улыбнулась Лаура. — помнишь?

Юлия Семеновна помнила лорда Спенсера.

— Он, наверное, постарел? — спросила она.

— В какой-то мере… Но, представляешь, он меня узнал! Это меня удивило…

— Что же здесь удивительного? Ты мало изменилась с тех пор…

— Да? Спасибо. Я думаю, что я все-таки изменилась… Почти за двадцать лет. Ты не находишь?

Юлия Семеновна поднялась, открыла буфет, прикупленный Настей в комиссионном за бесценок, маленький буфет красного дерева, или даже розового, достала чашки:

— Чай будешь?

Лаура подошла к буфету, погладила полировку, рассматривая рисунок дерева, и снова улыбнулась:

— Он приехал с дочкой.

— Да? — оживилась Юлия Семеновна. — Большая девочка?

— Семь лет.

— Вот видишь! Он женился!

Лаура улыбалась:

— Помнишь, как он к вам приходил? Еще на ту квартиру?.. Этого серванта еще не было…

Юлия Семеновна поставила чашки:

— Этот человек принес тебе столько горя, что я не хочу о нем говорить. Если бы не он — все было бы иначе…

— Да? Возможно…

Лаура села к столу, подвинула к себе пустую чашку и стала рассматривать ее. Юлия Семеновна стояла над ней, ожидая, что она скажет. Лаура молчала.

— Надеюсь, ты не сказала ему?

Лаура поняла:

— Нет.

— Ну и правильно, — оживилась Юлия Семеновна. — В конце концов, это — наше дело. Не хватает еще, чтобы чужие люди — чужие по образу мыслей и жизни — злорадствовали или…

— Он овдовел, — мягко перебила Лаура. — Три года назад.

Юлия Семеновода села:

— Лаура! Что за глупости? Какое это имеет к тебе отношение?

— Никакого, мама… В том-то и дело, что уже никакого…

— Но ты действительно ему ничего не говорила?

— Не бойся. Я советский человек, — усмехнулась Лаура.

— Перестань паясничать! Где вы встретились?

— На улице. Он меня узнал. Понимаешь, мама? Узнал!

— Ты была у него?

— Ну конечно! Он живет в «Национале».

— Ты поступила неразумно. Зачем ты к нему пошл 10?

— Мама, но он же — не прокаженный!

— Но ты понимаешь, что он — причина того, что вся твоя жизнь пошла не так, как должна была!

— Я это уже слышала, — сказала Лаура. — Лорд Спенсер ужасный негодяй. Он завербовал меня в английские шпионки и диверсантки. Так, по крайней мере, мне говорили следователи. И даже показывали его письмо.

— Какое письмо?

— Его письмо. Которое не дошло до меня.

— Вот видишь!

— Вижу. Жаль, мне не дали его прочесть… А впрочем… Одну фразу мне показали. Не по-английски. Перевод. «Если вы живы — откликнитесь». Мама, оказывается, у них есть переводчики! Интересно, как им платят? С письма? С головы? Или с разбитой жизни?

Юлия Семеновна не хотела продолжать разговор в таком роде. Она сказала, делая вид, что не понимает Лауриного сарказма:

— Наверно, они на твердой зарплате…

— Да… Наверно… Если вы живы — откликнитесь… Мама, я была мертва и поэтому не откликнулась. А они считали, что это — шифр… Не бойся, мама, я ему ничего не сказала, потому что он все сказал мне сам. Неужели ты думаешь, что это было для кого-нибудь тайной?

— И ты подтвердила его предположения?

Лаура вдруг вспыхнула:

— Не я! Жизнь! Он был тактичнее тебя, мама! Он не посыпал меня солью!

Юлия Семеновна опустила голову и вдруг, как бы найдя довод, сказала негромко:

— Ты же сама рассказывала, что встречала там… у себя… этих несчастных казаков, которых выдали англичане… Как знать, может быть, и твой Спенсер имел отношение к этому…

Лаура всплеснула руками:

— Мама! Что ты говоришь?! Там… у себя… Ты хоть понимаешь мама — что ты говоришь?.. Я должна ненавидеть Генри Спенсера за то, что Черчилль выдал Усатому невинных людей и при этом