Любимых убивают все - Сабрина Хэгг

– Сдохни! Я тебя ненавижу! Ненавижу!

Дикий надсадный крик ударился о холодные стены, отскочил в пустоту и затих.

Аксель обессиленно рухнул на колени, все еще неспособный сделать и вдоха. Его пальцы по-прежнему держались за раковину. Голова безвольно поникла. В жалкой и ослабленной фигуре его было столько отчаяния, что казалось, будто его придавило к земле невыносимой тяжестью собственных чувств.

Из глаз Акселя прыснули слезы, и ему на мгновение показалось, что вот-вот его сердце не выдержит, что оно сжалится над ним и просто перестанет биться.

Но нет. Он был жив и через тридцать секунд, и через минуту, и через пять.

Его трясущиеся пальцы медленно разжались, оставив после себя медно-красные отпечатки.

* * *

Йенни лежала в постели, укутавшись в одеяло. Она то ненадолго проваливалась в дрему, то вновь просыпалась. Тупая боль пульсировала в висках, лишая Йенни возможности сосредоточиться хоть на одной из десятков мыслей.

Воспоминания – яркие, точно пылающий в Вальпургиеву ночь костер, громкие и невыносимо реалистичные – застилали ей взор, теснили ослабшую грудь, отпечатывались на коже тлеющим липким ужасом.

В дверь постучали. Йенни была уверена, что это мама поднялась ее проведать, поэтому не задумываясь просипела:

– Входи.

Из-за распахнувшейся двери показался Аксель. Он молча встал, сложив руки в замок за спиной.

– Исабель мне открыла, – сказал Аксель, опережая вопрос Йенни. – Я хочу только поговорить с тобой. Обещаю, я не притронусь к тебе больше, если ты не захочешь. Я никогда больше не посмею говорить с тобой. Только выслушай меня один последний раз, пожалуйста.

Йенни села по-турецки и сдержанно кивнула, стараясь скрыть свое смятение. Болезненная бледность Йенни в таком освещении становилась заметнее, глаза ее лихорадочно блестели в полумраке.

Аксель обошел постель и опустился на колени перед Йенни, чтобы видеть ее лицо, чтобы не упустить ни одной эмоции, скользнувшей в ее взгляде.

– Я хочу, чтобы ты понимала, что я не оправдываться пришел. Я знаю, что виноват. – Аксель сделал глубокий вздох, сжав зубы до глухого скрежета. – Но ты… ты должна знать кое-что. Ты заслуживаешь знать это больше, чем кто-либо. Только… скажи сначала, я… сделал это?

Мысль об изнасиловании была так омерзительна, так невыносима, что Аксель не смог выдавить из себя этого слова.

– Ты не помнишь? – изумленно спросила Йенни и нагнулась легонько вперед. Ответом ей послужило растерянное лицо Акселя, в котором читался неподдельный страх перед тем, что она сейчас скажет. Помедлив с секунду, Йенни проговорила: – Нет, до этого не дошло.

Аксель кивнул.

– Так что ты хотел мне сказать? – напомнила Йенни, не отрывая настороженного взгляда от лица Акселя.

– Я должен тебе во всем признаться. Но сначала… мое поведение… оно… Ты ведь замечала, как я странно веду себя иногда? То ни с того ни с сего уезжаю на чужой машине, то счастлив настолько, что со мной невозможно находиться, как это было в Риме, то я не могу подняться с постели оттого, насколько подавлен, то снова тусуюсь каждую ночь… Или звоню тебе в три часа ночи, потому что мне кажется, Робби снова умирает. – Он облизнул сухие губы, подняв на мгновение глаза к потолку. – Так вот… помнишь тот день, когда мы впервые встретились после возвращения с Искьи? В тот день я попросил тебя прийти попозже потому, что Флер все же отвела меня к психиатру. Через полторы недели мне поставили диагноз – биполярное расстройство[62] и ПТСР[63]. И это навсегда, Йенни. Биполярка моя, по крайней мере, точно.

Глаза Йенни широко распахнулись, и она протяжно выдохнула сквозь полуоткрытые губы. Аксель знал этот взгляд – в нем нельзя найти ничего, кроме вины, сожаления, ужаса и пронзительной безнадежной боли. Он неожиданно подумал о том, как хотел бы, чтобы у него нашли рак, а не биполярное расстройство. Как хотел бы, чтобы на него смотрели как на героя, как на борца со смертью, а не как на вечного узника биохимии его дефектного мозга.

Прежде чем Йенни сказала хоть что-то, Аксель продолжил:

– Мне выписали лекарства, я принимал их первые дни, но стали проявляться только побочные эффекты. А потом я прочитал в интернете, что если принимать только антидепрессанты без стабилизаторов, то можно вызвать у себя манию или гипомаманию. И… В общем, так моя депрессия исчезла буквально за день. – Йенни медленно качала головой, сжимала плотно губы. – И чем дольше это продолжалось, тем хуже становилась моя мания. И… в пятницу… это была последняя капля. Я ничего почти не помню из последней недели. Я помню только то, что в четыре утра в субботу очнулся в больнице, меня госпитализировали. Говорят, у меня случился психоз. Но я… я не знал, что я натворил еще, кто вызвал копов. – Аксель впился зубами в нижнюю губу, надавливая пальцами на внутренние уголки глаз. – Потом… потом мне Оскар рассказал, что я собирался на рельсы лечь и убеждал всех, кто был с нами, что переживу, если меня переедет поезд, говорил что-то про связь с Иисусом… Ребята еле меня удержали, когда я хотел спрыгнуть с перрона. Они думали, что я вусмерть обдолбался.

– Аксель, – произнесла Йенни почти беззвучно, так что имя его растворилось в ее нежном и горьком вздохе.

– Если бы я знал, что такое может произойти… я бы никогда не стал скрывать от тебя своего диагноза. Если бы я только знал, что гиперсексуальность[64] может вылиться в такое… я не представляю, как сильно ты испугалась тогда… Мне правда очень стыдно за то, что наврал тебе… Мне за все стыдно.

– Но почему ты не сказал мне ничего?

– Я… боялся. – Аксель проглотил удушающий ком в горле и заглянул с опаской в глаза Йенни. – Боялся, ты будешь видеть во мне то же, что вижу я. Потому что, когда я смотрю в зеркало, я вижу только набор психических расстройств. Мои расстройства определяют, кто я, что я делаю, что чувствую. А ты… ты смотришь на меня так, будто я что-то из себя представляю, будто я хоть что-то значу. Я всего лишь хотел, чтобы ты всегда на меня так смотрела… Мне очень жаль…

– Аксель, – прошептала Йенни, дотронувшись ласково до его щеки, и уселась на колени напротив него. – Ты – это не твои расстройства, они не определяют тебя. Ты замечательный сын, ты прекрасный друг, ты изумительный повар и лучшая в мире большая ложка, – на последних словах Йенни растянула губы в улыбке. – И твои расстройства здесь