Митина любовь - Иван Бунин

В доме он на минуту остановился перед зеркалом в зале. «Онаправа, — подумал он, — глаза у меня если и не византийские, то, во всякомслучае, сумасшедшие. А эта худоба, грубая и костлявая нескладность, мрачнаяугольность бровей, жесткая чернота волос, действительно почти лошадиных, каксказала Сонька?»

Но сзади его послышался быстрый топот босых ног. Онсмутился, обернулся:

— Верно, влюбились, все в зеркало смотритесь, — сласковой шутливостью сказала Параша, пробегая мимо с кипящим самоваром в рукахна балкон.

— Вас мама искали, — прибавила она, с размахуставя самовар на убранный к чаю стол и, обернувшись, быстро и зорко взглянулана Митю.

«Все знают, все догадываются!» — подумал Митя и через силуспросил:

— А где она?

— У себя в комнате.

Солнце, обойдя дом и уже переходя на западное небо,зеркально заглядывало под сосны и пихты, своими хвойными ветвями осенявшиебалкон. Кусты бересклета под ними блестели тоже совсем по-летнему, стеклянно.Стол, покрытый легкой тенью и кое-где жаркими пятнами света, сиял скатертью.Осы вились над корзиночкой с белым хлебом, над граненой вазой с вареньем, надчашками. И вся эта картина говорила о прекрасном деревенском лете и о том, какможно было бы быть счастливым, беззаботным. Чтобы предупредить выход мамы,которая, конечно, не менее других понимает его положение, и чтобы показать, чтоу него вовсе нет никаких тяжких тайн на душе, Митя пошел из зала в коридор, вкоторый выходили двери его комнаты, маминой и двух других, где летом жили Аня иКостя. В коридоре было сумрачно, в комнате Ольги Петровны синевато. Вся комнатабыла тесно и уютно загромождена наиболее старинной мебелью, имевшейся в доме:шифоньерками, комодами, большой постелью и божницей, перед которой, какобыкновенно, горела лампада, хотя Ольга Петровна никогда не проявляла особойрелигиозности. За открытыми окнами, на запущенном цветнике перед входом в главнуюаллею, лежала широкая тень, за тенью празднично зеленел и белел в упоросвещенный сад. Не глядя на весь этот давно привычный вид, опустив глаза вочках на вязанье, Ольга Петровна, крупная и сухощавая, черная и серьезнаясорокалетняя женщина, сидела у окна в кресле и быстро ковыряла крючком.

— Ты спрашивала меня, мама? — сказал Митя, входя иостанавливаясь у порога.

— Да нет, я просто хотела тебя видеть. Я ведь теперьпочти никогда, кроме обеда, не вижу тебя, — ответила Ольга Петровна, непрерывая работы и как-то особенно, не в меру спокойно.

Митя вспомнил, как девятого марта Катя сказала, что онапочему-то боится его матери, вспомнил тайное очаровательное замечание, которое,несомненно, было в ее словах… Он неловко пробормотал:

— Но ты, может, хотела что-нибудь сказать мне?

— Ничего, кроме того, что мне кажется, что ты что-тозаскучал последние дни, — сказала Ольга Петровна. — Может, проехалсябы куда-нибудь… к Мещерским, например… Полон дом невест, — прибавила она,улыбаясь, — и вообще, по-моему, очень милая и радушная семья.

— Как-нибудь на днях с удовольствием съезжу, — струдом ответил Митя. — Но пойдем чай пить, там так хорошо на балконе… Там ипоговорим, — сказал он, отлично зная, что мама, по своему проницательномууму и по своей сдержанности, не будет больше возвращаться к этому бесполезномуразговору.

На балконе они просидели почти до заката. Мама после чаяпродолжала вязать и говорить о соседях, о хозяйстве, об Ане и Косте, — уАни опять передержка в августе! Митя слушал, порою отвечал, но все времяиспытывал нечто подобное тому, что он испытывал перед отъездом изМосквы, — что опять он как будто пьян от какой-то тяжкой болезни.

А вечером он часа два безостановочно шагал по дому взад ивперед, насквозь проходя зал, гостиную, диванную и библиотеку, вплоть до ееюжного окна, открытого в сад. В окна зала и гостиной мягко краснел меж ветвямисосен и пихт закат, слышались голоса и смех работников, собиравшихся к ужинувозле людской. В пролет комнат, в окно библиотеки, глядела ровная и бесцветнаясинева вечернего неба с неподвижной розовой звездой над ней; на этой синевекартинно рисовалась зеленая вершина клена и белизна, как бы зимняя, всего того,что цвело в саду. А он шагал и шагал, уже совсем не заботясь о том, как будетэто истолковано в доме. Зубы его были стиснуты до боли в голове.