Река непутевая - Адольф Николаевич Шушарин

И верно! Аккуратный домик открылся за грядкой лиственниц. Чистый терем-теремок. Озерко крохотное, как блюдце, под самыми окнами в камнях. Ручей тонюсенький из него сочится, искрит на солнышке. За домиком — огород с клумбу, земля — из долины конечно, привозная.

— Сказка! — восхитилась Велта.

— Здесь живет штейгер Пелагея Ипатовна Матвеева, — сообщил Костя. — Прошу!

Что-то я слышал про эту Ипатовну? В горе всю жизнь проработала, кажется. А в старину штейгер — это вам не Костя Степанов, шапки перед ним горняки ломали за полсотню сажен. Что же я слышал-то про нее?

— А она тебя приглашала, Костя? — закралось у меня подозрение.

— Нет, — он спокойненько отвечает. — Визит дружбы! Представляться иду.

— Погодите-ка! — остановил я женщин. — Побудем пока здесь. Пусть он один «представится»…

У озерца, подле самой воды, стоял стол с длинными лавками. Я женщин усадил и сам сел, а пакет с вином на стол выложил, чтобы в руках не держать.

Костя потоптался, как бык, на распахнутые окна теремка посмотрел и двинулся к воротам. Только не успел он. Из калитки сама вышла, Пелагея Ипатовна. Я как на нее глянул, сразу Татьяне шепнул, не поворачиваясь, что маленькая женщина — подарок мужчине.

— Ага! — она в ответ прошептала. — Маломощному…

Если Татьяну и Велту одну на другую поставить, то они и тогда с Костей бы не сравнялись, а Пелагея Ипатовна росту одного с ним была, поплотнее только и в плечах пошире. И лицо у нее, как у боярыни Морозовой, когда ту в ссылку везли.

— Здравствуйте, Пелагея Ипатовна, — Костя ей говорит. — Я — Степанов, начальник рудника.

Она на него не взглянула даже, обошла, как столб, и к нам направляется. «Вай, вай!» — я подумал.

— Чё это? — она у меня спрашивает и приказывает сразу же: — Раскрути!

Велта потом утверждала, что руки у меня дрожали, когда я пакетик с вином распаковывал.

— Кхе, кхе, кхе! — Пелагея Ипатовна покряхтела презрительно, но руку Косте протянула.

— А это, — он меня представляет, — горный техник Аникин.

— Николай, — ладонью по плечу меня хлопнула — чуть не упал.

Новость это для меня. Знает, выходит, откуда-то…

Женщины наши встали. Татьяна поклонилась по-русски, а Велта книксен сделала. Пелагея им кивнула, как пустому месту, и в дом ушла.

А через минуту я опять едва через скамейку не опрокинулся: из ворот выплыла Зоя, та, что нашатырем меня в шахте отхаживала. Тарелочки какие-то принесла, чашечки.

— Вы, — говорит, — Константин Сергеевич, на маму не сердитесь. Так это она…

— Цыц! — Пелагея ей из окошка кричит, но Зоя засмеялась только.

Впервые я ее без спецовки увидел. Тоненькая, как камышинка, коса черная — до пояса. Лицо смуглое и что-то в нем такое есть, то ли горское, то ли цыганское. Прелесть!

А Пелагея-то, стало быть, мама ее. Мать моя — женщина!

— Нравится? — Костя о Зое спрашивает, взгляд мой перехватил.

— Да, — я признался.

Очень ему такой оборот, гляжу, подходит. Довольнехонек — сил нет…

— Милые люди! — говорит он со значением. — Тебя все познакомить собирался.

— Только не заметно, что и ты здесь часто бываешь…

— Мало ли… — не сдается он. — Зою-то я давно знаю…

Вон оно что!.. А я-то гадал, с чего бы это ему к Ипатовне вдруг понадобилось да и со мной обязательно.

Разозлился я тогда на него.

— Татьяну ты свою не знаешь, — говорю, — всыплет она тебе.

— Перебьюсь, — отвечает. — Никто ее не просил Велту приглашать…

— Как же это вы не согласовали, благодетели? — Я зашипел. — Дурака из меня делаете?

— Ладно, ладно, — он меня успокаивает. — Замнем. Для тебя же старался.

Нет, каковы, а?

Интересно все потом пошло. Пелагея Ипатовна стаканы принесла, настоечку какую-то с травкой в бутылке, целебная, видать, не иначе…

— Телятам то пойло пить! — это она про шампанское сказала.

Старичок-боровичок к нам присоединился, прямо из окошка вылез, лесом от него пахнет, в портках белых. Седенький, маленький.

— Мой! — объяснила Пелагея Ипатовна кратко.

Смех меня взял. «Дедушка, — я подумал, — как же ты живешь-то с ней, милый? Ведь она же тебя, как клопа, по стенке однажды размажет и не заметит. Цирк».

А Зойка — в папашу. Оторопь берет, когда подумаешь, что в маму могла уродиться.

У озерка хорошо. Дымком откуда-то наносит. Женщины песни запели. «Пару гнедых» и «Выткался на озере…» Зоя гитару принесла, подыгрывает потихоньку. Костя даже с Пелагеей Ипатовной беседу про шахту прекратил, слушает. А я — назло Велте, чтобы не смотрела укоризненно на каждую рюмку, старичка-боровичка спаивал, все ему подливал, а он мне… Так и жили. А чего умничать-то по каждому поводу! Надоело мне это.

— Будет, — Пелагея Ипатовна вдруг закричала. — Тальянку, Васька!

Старичка-боровичка это Васькой она звала.

Милый мой похлебку пролил,

Рассердился, съел горшок…

Пелагея Ипатовна камни ногами раскидывала, как пращой, — впору окоп рыть. И Татьяна, смотрю, выпорхнула, лапушка, платочком повела. Пришлось поддерживать компанию, хоть Велта и морщилась, точно зубы у нее болели.

Оха, оха, оха,

Без милого плохо.

Куда ни становися,

Кричат: — Посторонися.

Я, между прочим, одну частушечку смешную вспомнил. Спел ее тихонько старичку на ухо, а тот и гармошку выронил…

Оха, оха,

Без милого плохо…

— Ну-к, ты! — Пелагея Ипатовна одной рукой гармонь подхватила и на место плюхнула.

Старичок ничего, опять играет.

— Коля! — Велта меня воспитывать стала. — Так нельзя!

— Все ты знаешь, вот что удивительно! — сказал я ей.

— Да! — Она подтверждает. — Я же старше тебя.

В самом деле, старше недели на две. Ей двадцать шесть, а мне без двух недель.

— Я тебя люблю, бабка Велта! — я ей сообщаю. — И Зою люблю! И Таню! И Костю! И Пелагею Ипатовну! И старичка-боровичка! Всех!

— И я тебя люблю, Аникин, — Велта мне говорит, но тут я другую частушку вспомнил и старичку на ушко спел. Он второй раз со скамьи полез, и Велта меня разлюбила окончательно к Костиной радости.

«Ну и ладно!» — подумал я.

— В баню, Коля, завтра сходим, — Степанов мне предложил. Это он увидел, что волны по озеру заходили, и про баню вспомнил.

Гуля прошел, играл редко,

А я, дура, спала крепко.

— И! И! И! И-и-их!

— Будет! — Ипатовна меня уняла. — Голос-от у тя, как бадог, не гнется…

— Пусть поет! — засмеялась Зоя.

ПЛЫВУН

1.

Когда Степанов место под баню выбирал, понравился ему один склончик рядом с ручьем. Веселый склончик, весь в багульнике, лиственницы кое-где… Плотники фундамент выложили и сруб рубить стали. Выстроили,