Севастопольский камень - Леонид Васильевич Соловьев

Он выразительно положил руку на револьвер.

Председатель долго молчал, потом спросил, глядя в сторону, мимо Садыка:

— Будет стрельба?

— Возможно, — ответил Садык. — Он человек отчаянный. Он знает свой приговор: ему так и так расстрел. Да, наверное, будет стрельба.

— Это плохо, — сказал председатель.

— Что же делать! — ответил Садык. — Ты не беспокойся. Никого не заденет. Я встану так, чтобы за моей спиной никого не было, если он промахнется, пуля пойдет в стену. Плохо, что он выстрелит первый. Он хороший стрелок, меня предупреждали в милиции.

Садык копнул носком сапога дорожную пыль, посмотрел, прищурившись, на солнце, потом на председателя, хотел сказать еще что-то — промолчал.

Председатель понял его мысли.

— Садык, он убьет тебя.

— Молчи! — закричал Садык, внезапно раздражаясь. — Не твое дело! Ты мне собери женщин к семи часам!

Он резко повернулся, пошел, унося желтые солнечные искры на своих начищенных пряжках.

Ему не сиделось дома, не сиделось и в чайхане, он вышел по заросшей дороге в сады. Весенний полив уже кончился, в садах было тихо, безлюдно. Тонким одиноким голосом кричала иволга. Земля, испещренная тенями, пахла сыростью и молодой травой. Вверху на деревьях легкая листва просвечивала под солнцем. Садык уходил все дальше от дороги, в прохладную глубину. Повстречался длинноухий задумчивый ослик, привязанный к дереву волосяным арканом. Садык положил ладонь на его бархатистый нос, ослик смешно затряс головой и фыркнул. Садык взял его за мягкое теплое ухо у самого корня и легонько потряс приговаривая: «Дурак, не плюйся в следующий раз!» И тут же подумал вслух: «Он выстрелит первый. Это очень плохо. Он вряд ли промахнется на таком расстоянии…» Ослик затих и не шевелился, рука Садыка так и осталась лежать на его длинной серой голове, около теплого уха. Вспыхивали в солнечных полосах пчелы.

— Ну ладно, — глубоко вздохнув, сказал Садык ослику. — Ладно! Ешь свою траву.

Садык не трусил, нет, — он просто не привык сражаться в одиночку. И еще ему не нравилось, что Али-Полван стреляет первым. Он вспомнил, сдвинув густые брови, прошлые бои — тогда ему было гораздо легче, рядом с товарищами. С неприязнью подумал он о женщинах: все из-за них! Если бы не эти дурацкие покрывала, тогда еще неизвестно, кто бы выстрелил первым. Тогда, во всяком случае, шансы были бы равными. «Ничего! Ладно!» — сказал он, еще раз посмотрел в глубокое тихое небо, точно стараясь запомнить его синеву, посмотрел на листья, светлые и прозрачные под солнцем, на ослика, что передергивал длинными ушами, стряхивая мух, и пошел обрывистым твердым шагом обратно в кишлак, оставляя на сырой земле глубокие отпечатки своих каблуков.

Такова история этого замечательного собрания, о котором ходят теперь легенды по всей Фергане. Председатель колхоза лично обошел все дворы и предупредил каждую женщину в отдельности, что собрание предстоит чрезвычайной важности, общерайонного значения.

К семи часам женщины начали собираться. Подобно теням, они бесшумно проскальзывали в чайхану и садились, выбирая уголок потемнее. Но толстый чайханщик зажигал все новые и новые лампы; женщины удивлялись и, смеясь, спрашивали о причинах столь пышной иллюминации.

— Праздник, большой праздник, — отшучивался чайханщик. — Пришло распоряжение из центра — выдать самым красивым женщинам нашего кишлака премию по тысяче рублей, женщинам похуже — по пятьсот рублей, а всех старух оштрафовать на двадцать пять рублей каждую.

Смеялись молодые, смеялись старухи, кричали чайханщику:

— А нет ли распоряжения из центра штрафовать мужчин за толстый живот?

— Есть, — отвечал чайханщик, благодушно хлопая себя по животу, — есть такое распоряжение, но только начальник не успел еще подписать. Скоро подпишет, но к этому времени я уже похудею. Двигайтесь ближе к столу, красавицы. Почему вы сидите в таком беспорядке?

И, предупрежденный заранее, он с шутками и смехом рассаживал женщин рядами, чтобы Садыку удобнее было считать.

— Пятьдесят, пятьдесят одна, — считал про себя Садык. Он был серьезен и спокоен; он, единственный из всех собравшихся, ждал сегодня выстрела, это сделало его словно бы чуждым самому себе, отрешенным от всех мелких особенностей и привычек. Еще ничего не сделав, он уже заранее чувствовал правоту во всех поступках, которые совершит. Глядя на женщин, он думал: «Нет, сегодня я не буду молиться на ваши дурацкие покрывала!» И, конечно, сегодня, быть может в последние полчаса своей жизни, он имел право открыть вопреки Ветхому завету их лица, потому что сам готовился пожертвовать для блага и процветания своей солнечной родины несравненно большим — всей жизнью.

Женщинам наскучило ждать, и все они кричали: «Пора!» Они сидели тесно, точно сомкнувшись для защиты от притаившегося врага, их покрывала сливались в сплошное черное пятно. «Ждут аванса под коконы[14]!» — подумал Садык, наливаясь злобой. Будь его воля, он подверг бы всех женщин, всех без исключения, немедленному аресту за укрывательство и сообщничество. Нет, он молча должен ждать выстрела. Которая же из них окажется девяносто шестой и выстрелит в него?

— Охотники собрались в сельсовете, — шепнул председатель. — Может быть, начнем?

— Еще рано, — ответил Садык. — Девяносто две, девяносто три… Он придет… Ага! Девяносто четыре, девяносто пять. Он уже наверняка здесь. Подождем все-таки последнюю.

И как раз в эту минуту она вошла, девяносто шестая, и звонко крикнула молодым голосом:

— Ой, сколько народу! Зульфи, сестрица, где ты?

— Я здесь, подружка! — так же звонко и молодо отозвалась Зульфи.

Девяносто шестая женщина села с ней рядом.

— Опять собрание! — пожаловалась она. — Как жарко!

Председатель побежал за охотниками. Садык позвонил в колокольчик. Женщины притихли, а он вдруг позабыл сразу все, что хотел сказать, язык его отяжелел и не поворачивался для первого слова. Женщины заметили смущение Садыка, стали смеяться и перешептываться.

— Гражданки, — сказал Садык, — я прошу вести себя прилично. Не забывайте, что вы находитесь в мили… то… на собрании.

Строгость собственного голоса ободрила его. Он оправил ремни на груди, шире расставил ноги, дрогнул усами.

— Товарищи женщины, обсуждение вопроса об авансах под шелк откладывается. На повестке дня вопрос о паранджах. Я призываю вас, товарищи женщины, сейчас же снять паранджи! Долой паранджи! На этом собрании вы все должны открыть свои лица! Передо мной! В обязательном порядке. Зачем? Кто это спрашивает зачем? Значит нужно, если я говорю!

Чайхана всколыхнулась из конца в конец, прошумела и снова затихла.

— Кто против этого предложения? — спросил Садык. — Возражающих нет? Принято единогласно. Сейчас начнем, товарищи женщины. По списку первая Ахмеджанова Арзи-биби.

Молчание. Он шагнул вперед. Холодок пробежал