Полуночно-синий - Симоне ван дер Влюхт

Я ласково ей улыбаюсь, отворачиваюсь и возвращаюсь в дом.

Грите только что исполнилось пятнадцать. За то время, что она была вынуждена справляться без экономки, она привыкла к свободе, однако ей приходилось выполнять в два раза больше работы.

– Хашье заболела и через несколько дней умерла. Она уже старая была, лет сорок где-то, – докладывает она мне по дороге на овощной рынок на канале Принца[18]. – Я рада, что вы к нам нанялись. Одна я с трудом управлялась.

– Если тебе нужно что-то уточнить, ты идешь к хозяину или к хозяйке? – задаю я интересующий меня вопрос.

– К хозяину, хотя он не так часто бывает дома. А госпожа сердится на меня, если я мешаю ей рисовать.

– Неужели она целыми днями пишет картины?

– Нет, но ей не хочется ни во что вникать, даже когда она уже закончила. Домашние дела ее не интересуют. Такое впечатление, что она в этом мире лишь наполовину.

Я вспоминаю отсутствующий взгляд Бригитты и понимаю, чтó Грита имеет в виду.

– Кажется, у хозяина есть брат. Он здесь часто бывает?

– Да, когда он не в плавании, то живет у нас. У него есть своя спальня в задней части дома. Господин Маттиас очень милый. Однажды он привез мне гребень. Не помню откуда, но точно издалека.

– Здорово. А когда господин Маттиас приедет в следующий раз?

– Кажется, он уехал на неделю.

– Понятно. А ты сама откуда, Грита?

– Из Слотердейка. Это деревня недалеко отсюда.

– Часто видишься с родными?

– Как получится, но с тех пор, как умерла Хашье, я еще ни разу не была дома.

Я искоса смотрю на погрустневшую девушку.

– Уверена, что в скором времени тебе разрешат съездить домой. Я поговорю с хозяином.

Грита тут же приободряется.

– О, было бы хорошо! Видите рынок на мосту? Там я всегда покупаю овощи. А рыбу – на площади Дамплейн, но сельдь лучше брать у Башни селедочников. Молочный рынок – у Сушильни[19]. Пиво я беру здесь, за углом, на Пивоваренном канале, у Хасселаров. – От ее застенчивости не осталось и следа, она болтает без умолку, просвещая меня обо всех известных ей пройдохах и честных торговцах.

Когда мы с полными корзинками провизии возвращаемся домой, я наливаю две кружки столового пива[20] и ставлю их на стол.

– Присядь, Грита, давай передохнем.

Она смотрит на меня с удивлением и садится.

– Что ж, – говорю я. – Всему свое время, и работе, и отдыху. Кажется, ты последние недели трудилась не покладая рук.

– От Хашье мне крепко доставалось, если она видела, что я ничем не занята.

– От меня можешь такого не ждать, – отвечаю я. – Главное, чтобы работа была сделана. А уж вдвоем-то мы с ней справимся.

Отдыхаем мы недолго. Из мастерской сначала доносятся звуки, как будто что-то швыряют, а затем рыдания. Я встревоженно смотрю на Гриту.

– Это госпожа, – говорит она. – С ней такое случается.

– Схожу посмотрю. – Я отодвигаю стул от стола.

– Возьмите вот это. – Грита встает, берет кувшин и наполняет кружку. – Это лекарство для нее.

– Что за лекарство?

– Все время забываю, как оно называется. Его растворяют в вине.

Я киваю, беру кружку и иду в сторону холла. Из мастерской Бригитты опять доносится шум. Я ускоряю шаг и, не постучавшись, открываю дверь.

Хозяйка стоит у окна, на ее синем платье видны следы краски, волосы растрепаны. Она сорвала с себя чепец и кинула его на пол, к баночкам с краской и кисточкам. Мольберт валяется посреди комнаты, прямо на картине, над которой Бригитта работала.

Несколько баночек краски она швырнула в стену, отчего на той образовался своеобразный натюрморт.

Я быстро оглядываю комнату и принимаю решение, что уборкой займусь потом, сначала помогаю Бригитте сесть на стул и протягиваю ей вино.

– Выпейте, госпожа, вам станет легче.

Как будто вдруг резко обессилев, Бригитта опускается на стул. Безучастно берет у меня из рук кружку.

– Ведь все шло так хорошо. Мне целых два дня не требовалось лекарство.

– А обычно вы принимаете его каждый день?

– Муж считает, что так лучше. Сама бы я не стала. Но если не принимать… – Бригитта смотрит вокруг и, словно только теперь понимает, что натворила, разражается рыданиями.

Осторожно – ведь я не знаю, как она к этому отнесется, – я кладу ей руку на плечо.

– Ничего. Я мигом все уберу. А картина ваша, кажется, не пострадала.

Бригитта презрительно фыркает.

– Какая разница! Все равно получилась дрянь. Все, что я делаю, – дрянь.

– А мне, насколько я успела разглядеть, понравилось.

– Это потому, что ты служанка и в искусстве не разбираешься. А в моем круге подобную мазню лучше никому не показывать.

Я молчу. Вообще-то я почти не успела рассмотреть картину, когда господин ван Нюландт представлял меня Бригитте, но мне показалось, что сказать так будет правильно. Пока Бригитта маленькими глотками допивает вино, я поднимаю мольберт, ставлю на него картину и отхожу на несколько шагов.

Картина действительно не представляет из себя ничего особенного. Этому натюрморту с букетом недостает глубины, и цвета выглядят неестественными.

– Вот видишь, тебе тоже не нравится. У тебя это на лице написано. – Бригитта со стуком опускает кружку на стол. Какое-то время она не шевелится, уставившись в пустоту перед собой, а потом начинает тихонько плакать. – Не могу представить, что бы я делала, если бы не живопись. Сидела бы целыми днями в четырех стенах, изредка выбиралась на рынок, время от времени играла на клавесине да надеялась, что муж вернется пораньше… Что это за жизнь? Я бы просто умерла со скуки.

– Зачем же тогда бросать? Ведь важен не только результат, но и удовольствие, которое вы получаете от процесса, госпожа.

– Конечно же, важен именно результат. Не хочешь ли ты сказать, что мне нравится тратить много дней усердного труда, чтобы в итоге получилось нечто недостойное? Такому человеку, как ты, это сложно понять, но у меня есть амбиции. И поэтому совершенно нормально относиться к себе критически. Знаешь ли ты, что художники – люди очень чувствительные и ранимые?

– Я слышала об этом, госпожа.

– Тогда ты понимаешь, как тяжело живется живописцу, который к тому же стремится к совершенству. Творчество – это целый процесс, со своими взлетами и падениями.

Я тщательно взвешиваю свои слова.

– Одна девушка в деревне, откуда я родом, тоже любила рисовать. Ей все говорили, что у нее талант. Жаль только, что он ей так и не пригодился.