Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

— Так ведь сопьетесь, — посмотрел ему в лицо Иванов.

— Сопьюсь, — согласился Иван Яковлевич, — может быть, предложите другой вариант?

— Какой вариант?

— Ну как же! Вы ведь — писатель… Инженер человеческих душ…

Иван Яковлевич задирал без пьяной агрессивности, весело, независимо и даже добродушно.

— Писателем стать не трудно, — сказал Иванов — Возьмите бумагу, карандаш и — пишите.

Аграфена молчала, неподвижно глядя перед собою

— Пробовал я и писать, и читать, все пробовал.

— Когда же вы успели?

— Успел. Я уже все успел.

Иванов покосился на безучастную Аграфену и спросил хозяина:

— Вы — москвич?

— Ленинградец. Блокадный ребенок.

Иванов вздохнул, прилично сведеньям, которыми его обременил Иван Яковлевич:

— Да… Вам было нелегко…

Иван Яковлевич налил одному себе, выпил, взял полоску капусты с налипшей морковной крошкой, надкусил:

— Не угадали.

Иванов не понял.

— Пойду я, — неожиданно сказала Аграфена, — поздно.

— Да-да, Груня, ступайте, — твердо сказал Иван Яковлевич.

Аграфена поднялась, сказала «до свиданья» и ушла.

Иванов не ожидал этого. Он думал, наоборот, сейчас вернется Александра со своим нездешним, надменным лицом заморской принцессы. Однако вместо всего такого он остался один на один с пьяным, но странно проясненным директором. Неожиданность смутила Иванова, Иван Яковлевич понял это:

— Вас заинтересовала Александра Федоровна?

— Допустим… Откуда она здесь?

— Все оттуда же. Из Санкт-Петербурга.

— Слушайте, Иван Яковлевич! Бросьте вы…

Иван Яковлевич улыбнулся — впервые с ехидцей:

— А вы — кто?

— Вы же видите, кто я!

Последний год Иванов все чаще сталкивался с людьми, которых прежде будто и не было, которые словно возникли на пустом месте. Эти люди смотрели на него глазами, полными укора, обвиняя его страшно, беспощадно, как будто знали за ним не искупаемую вину. И он сам ощущал на себе эту вину, когда смотрел нм в глаза. Вина эта сначала неясная, постепенно прояснялась и, наконец, сделалась четкой. Вина состояла в том, что он, Иван Иванов, всю свою жизнь, куда бы его ни кидала судьба, был на воле.

Глаза, полные укоризны, полные тоскливого, невысказываемого обвинения, вспыхивали теперь вокруг него все чаще.

Когда-то, на войне, он разнимал пьяную драку. Матрос, размазывая кровь по исцарапанному лицу, кричал исступленно, последним криком:

— Ты т_а_м был?! Ты туда пойди, курва!

«Туда» — означало на войну, в смерть. Иванов был т_а_м. Укор к нему не относился. Хромой комендант станции (тоже — там охромел) железно вталкивал драчунов в разбитый пакгауз. Дело шло к победе. Было весело. Иванов даже не представлял себе человека, который не был бы т_а_м…

И вот — эти люди. Они молчат, они не говорят ни слова. Но из их глаз — трезвых ли, пьяных исходит все тот же надорванный крик:

— Ты там был? Ты туда поди, курва!

Т_а_м сейчас Лаура, т_а_м был отчим, который умер, а он жив и не только жив, он все реже вспоминает о них и никогда не говорит о них, зная для чего: чтобы не оказаться там.

И вот эти люди. Они появились исподволь предвестниками какого-то пришествия. Нет, нет, это еще не те. Это еще пока предтечи. А те явятся вслед. Он чувствовал, что они явятся. Чувствовал, страшась этой мысли, и удивлялся, что страшится потому, что там была сестра. Они явятся и спокойно, улыбчиво (вспоминал лицо Карла Краузе) спросят вслух:

— Ты т_а_м был?!

Лаура хлопнет его школьным портфелем по башке:

— Ты т_а_м был?!

А он не был. Почему же он не был? Был же он на войне, как все. Почему же он не был т_а_м? Но т_а_м же были не все! Но и на войне были не все. Конечно, не все! Иванов сам спрашивал у них взором, а может быть, и криком:

— Ты т_а_м был?!

И вот Иванов сидит перед щуплым парнем, ученым филологом, и видит, что парень этот помаргивает все тем же правом, которое не затерялось, нет! И укор этот вонзается в Иванова.

— Что вы так смотрите. Иван Яковлевич? У меня сестра — там…

Парень отрезвел, но не засуетился:

— У меня — отец… И — мама… А может быть, уже — никого…

— У меня еще отчим…

— Да?

— Да. А вы — всю блокаду?

Иван Яковлевич кивнул, потом сказал:

— Детский дом. Вывезли в сорок третьем. Восемь нас осталось… Еще дышали… В Москве меня тетка нашла. Случайно… А сестра — старшая?

— Моложе на восемь лет. В сорок девятом.

Иван Яковлевич поднял голову, глянул трезво:

— Извините…

Потом подумал, пересилил себя и решился:

— Говорят, что их пересматривать будут… Не слыхали?

— Должно быть, будут.

— Да?! Я думаю, так должно быть… Берию же разоблачили… По логике их должны выпустить… Ну хотя бы — невиноватых… Были же там невиноватые? Мой отец не виноват, я точно знаю… А маму — просто как жену… Даже без обвинений…

— Кто был ваш отец?

— Шпион… Персидский, наверное.

— Да нет… Кто он был?

— А! Он составлял латинский алфавит… Профессор… Он Саади переводил… И Фирдоуси… А ваша сестра?

— Шпионка, английская, наверное.

— Она, наверно, тоже не виновата.

— А кто же виноват? — усмехнулся Иванов.

— Были, наверно… Троцкисты, эсеры…

Иванов отвернулся, помолчал, спросил:

— А почему она из Петербурга? Чья-нибудь дочка?

— Дочка ссыльных дворян. Родилась здесь…

И вдруг Иванов понял, почему этот парень имел право на укоризну: парень платил жизнью за своих, оказавшихся т_а_м. Иванов же — не платил…

Выцветшая тоскливая растительность — желтовато-серая, сизая, словно придымленная, росла неладно, кустясь сама над собою и расступаясь на проплешинах. Влажнели робкой умирающей зеленью небольшие шелковистые заплаты. Степь бугрилась до конца, до далекого темного леса, и трудно было понять, от чего бугрится — от кочек или от неровных разномастных зарослей.

— Где же ковыль, в котором пропадает всадник? — спросил Иванов. Иван Яковлевич заторопился с ответом:

— Здесь нет ковылей… Это — залежь…

Залежь… Истовое кондовое слово, нутряное, крестьянское, вломилось в литературу откровением, глубинным знанием сути. Что-то первобытное мнилось за этим словом, отнюдь не книжным, а наоборот, простонародным, предназначенным для крупного письма. За словом этим уже гремели трактора и широкорукие хлеборобы вздымали степь, дорвавшись до желанной работы.

Но произнесенное городским голосом учителя, отбывающего послеинститутское распределение, оно, слово это, прожужжало ни громко, ни тихо, ни многозначительно, а просто назывательно, как имя существительное, за которым — обыкновенный предмет. И Иванов вдруг поймал себя на том, что, в сущности, никогда не проникал в это слово и не очень точно знал, что оно обозначает. Целинные и залежные земли ждали пахаря, ждали давно, и всадник скрывался в их ковылях.