Конец одного романа - Грэм Грин

«19 января.

Метро 2/4 п.

Пиво (бутылка) 3/2 п.

Коктейль 2/6 п.

Пиво (кружка) 1/6 п.»

Он снова заговорил:

— С пивом я виноват, сэр. Разбил, понимаете, стакан. Разволновался, были сведения. Знаете, иногда неделями ждешь, а тут, на второй день…

Конечно, я вспомнил и его, и смущенного мальчика. Под «19 янв.» я читал: «Особа N отправилась автобусом на Пикадилли-Серкус. По-видимому, взволнована. Прошла по Эйр-стрит до кафе „Ройял“, где ее ожидал мужчина. Мы с мальчиком…»

Он не давал мне читать.

— Видите, сэр, почерк другой. Мальчик никогда не пишет, если данные — частного характера.

— Бережете его, — сказал я и прочитал:

«Мы с мальчиком сели поближе. Особа N и мужчина сидели рядом, обращались друг с другом попросту. Возможно — один раз он взял ее руку под столом. Это неточно, но левая рука N и правая рука мужчины исчезли, что обычно свидетельствует о таких действиях. После недолгой интимной беседы прошли пешком в небольшой ресторан, где сели не за столик, а в кабинку, и заказали отбивные».

— Про отбивные тоже важно?

— Бывает важно, сэр, чтобы опознать человека, если он их часто заказывает.

— Значит, вы его не опознали?

— Читайте, сэр, сами увидите.

«Когда я услышал про отбивные, я подошел к стойке и спросил коктейль, но ни от официантов, ни от буфетчицы ничего не узнал про мужчину. Хотя я спрашивал небрежно, они насторожились, и я решил замолчать. Однако, завязав знакомство со швейцаром театра „Водевиль“, я мог наблюдать за рестораном».

— Как же вы завязали знакомство? — спросил я.

— В баре, сэр, когда я увидел, что они заказывают отбивные. Потом я проводил его до театра, там служебный вход…

— Я это место знаю.

— Понимаете, сэр, я старался писать только самое важное.

— Правильно.

Я читал дальше:

«После завтрака прошли по Мейден-лейн, простились у бакалейной. Видимо, очень волновались, и мне пришло в голову, что они прощаются навсегда. Конечно, тогда кончится и самое дело».

Он снова прервал меня:

— Простите, я скажу о себе?

— Пожалуйста.

— Дело есть дело, а чувства, сэр, — это чувства. Мне очень понравилась дама, то есть особа N.

«Сперва я не знал, за кем из них идти, но решил, что слежу я все же за ней. Она направилась к Черинг-Кросс, очень волновалась. Потом зашла в Национальную галерею, но пробыла там минут пять…»

— Больше ничего важного нет?

— Нет, сэр. Я думаю, она хотела тихо посидеть, потому что потом она зашла в церковь.

— В церковь?

— В католическую, сэр, на Мейден-лейн. Она не молилась. Просто сидела.

— Откуда вы знаете?

— Я тоже туда зашел, сэр. Встал на колени, чтобы все было как следует. Она не молилась, это точно. Она не из католиков, сэр?

— Нет.

— Просто посидела в темноте, пока не успокоилась.

— Может, она кого-то ждала?

— Нет, сэр, она минут пять посидела, ни с кем не разговаривала. По-моему, она хотела поплакать.

— Все может быть. А насчет рук вы ошиблись.

— Насчет рук, сэр?

Я придвинулся к свету.

— Мы не держали друг друга за руки.

И тут же я пожалел об этой шутке — пожалел, что еще больше пугаю такого робкого человека. Он глядел на меня, приоткрыв рот, словно ему стало больно и он ждет следующего приступа.

— Наверное, так часто бывает, — сказал я. — Мистер Сэвидж должен был нас познакомить.

— Нет, сэр, — растерянно сказал он, — это я виноват.

Он наклонил голову и сидел, глядя на свою шляпу. Мне захотелось его подбодрить.

— Ничего, — сказал я. — Даже забавно, если взглянуть со стороны.

— Я-то внутри, сэр, — сказал он, крутя на коленях шляпу. Голос его был печален, как вид за окном. — Мистер Сэвидж не рассердится, он поймет… Я из-за мальчика. — Он виновато, запуганно улыбнулся. — Знаете, какие они книжки читают. Ник Картер[11]там, то да се…

— А вы ему не говорите.

— С детьми надо честно, сэр. Он всегда спрашивает. Он захочет узнать, как и что, он ведь учится делу.

— Скажите, что я этого человека знаю и он меня не интересует.

— Спасибо, что предложили, сэр, но вы посудите сами. А вдруг он вас встретит, пока мы с ним работаем?

— Может, и не встретит.

— А может, и встретит, сэр.

— Оставьте его дома, не берите с собой.

— Так будет хуже, сэр. У него матери нет, а сейчас каникулы. Мы всегда на каникулах учимся, мистер Сэвидж разрешил. Нет. Свалял дурака — плати. Если бы он не был такой серьезный! Очень он горюет, когда я промажу. Как-то мистер Прентис, это мистера Сэвиджа помощник, крутой человек, — так вот, сказал он: «Опять вы промазали, Паркис», а мальчик-то услышал. Тогда он и понял про меня.

Он встал, очень смело (кто мы, чтобы измерять чужую храбрость?), и сказал:

— Простите, сэр, я все о своем.

— Мне очень приятно, мистер Паркис, — сказал я и не солгал. — Не беспокойтесь. Мальчик, наверное, похож на вас.

— Он умный, в мать, — печально сказал Паркие — Пойду, задержался. Холодно ему там, хотя он и приискал хорошее местечко, где посуше. Только очень он бойкий, обязательно вылезет. Вы не подпишете счетик, если все так?

Я смотрел в окно, как он идет, подняв воротник, опустив поля шляпы. Снег стал гуще, и под третьим фонарем Паркис уже походил на маленького грязноватого снеговика. Вдруг я с удивлением понял, что минут десять не думаю ни о Саре, ни о ревности. Я стал таким человечным, что думал о чужих бедах.