В деревне - Иван Потрч

— Лет? — Женщина закончила шов и ответила: — В апреле пойдет тринадцатый годок.

— Вот беда-то, такая девочка пригожая! — искренне огорчился я.

— Господи помилуй!

Мы помолчали.

— А сколько ей было, когда это случилось? — Женщина посмотрела на меня. — Когда он ей водки дал?

— О господи, — она вскинулась, как будто только сейчас сообразила, в чем дело, — она ходить начинала, а потом, после этого-то, и отставать во всем стала… — Ей показалось, что она сказала мало, — Но теперь почти хорошо, вроде поправилась и выросла для своих-то лет… — И снова умолкла. — Только вот говорить не может…

Думая о судьбе девочки, я ушел, хотя хозяйка удерживала меня, хотела напоить чаем. И уже после полуночи пришел я к Топлекову дому.

Со свадебного пиршества по-прежнему доносилась музыка, но я больше не думал о свадьбе Марицы, я чувствовал себя обиженным всеми. И мне хотелось только одного — спать, утопить все во сне: свадьбу Марицы, Штрафелу, немую дочку Затлара и свою тоску.

В горнице горел свет. То ли Туника вернулась, то ли Зефа возилась с ребенком — девочка надрывалась в крике. Я толкнул дверь, она не отворялась, была заложена изнутри. Я подождал, открывать никто не торопился. Тогда я добрался к окну и стукнул в стекло. Оно замерзло, и сквозь него ничего не было видно.

Потом раздалось бормотанье, шла Зефа, в сенях зашлепали ее шаги — и дверь открылась.

Топлечка была в кофте и красной нижней юбке, и, когда я вошел, меня обдало запахом водки, точно я попал в корчму. Меня как обухом по голове хватило, и я почему-то подумал о своей девочке.

— Опять! Опять напилась! — начал я, и, наверное, говорил я грубо и жестоко, но по-другому я не мог.

Зефа бессмысленным взглядом смерила меня с ног до головы, повернулась и пошла в горницу, и я увидел ее тяжелые длинные косы, ниспадавшие по спине вниз, — те самые косы, что когда-то сводили меня с ума. Войдя в горницу и остановившись посредине, она обернулась ко мне и хриплым, пропитым голосом ответила:

— Свое пила, кому какое дело!

Растерявшись, я не знал, что сказать, что сделать, — наружная дверь оставалась открытой.

— Закрой дверь! — крикнул я.

Не трогаясь с места, женщина какую-то секунду глядела на меня, а потом, подойдя к двери, еще шире ее распахнула.

— Ты с ума сошла? — Я волком смотрел на нее. — Ребенка простудишь.

Но она упрямо стояла на месте и глядела мне в лицо.

Хлопнув дверью, я бросился в горницу, думая только о том, что сейчас ей все выскажу.

— Ты с ума сошла? — повторил я. — И напилась! Могла бы и о ребенке подумать!

— А ты? Ты о нем часто думаешь? На вот, держи!

Подскочив к кровати, она подняла девочку и поднесла ее ко мне.

И по сей день не знаю, что случилось, то ли от ребенка несло водкой, то ли она сама обдала меня перегаром? — но тогда мне подумалось, что она опоила девочку водкой…

Я положил ребенка на постель, изо всех сил стараясь быть осторожным, и спокойно, хотя меня трясло, подошел к Зефе.

Она улыбнулась, потом засмеялась, наверное, черт возьми, подумала, что я обниму ее или еще что-нибудь, но я схватил ее за косы — она захихикала, обмотал ими ее руки, потом шею — она смеялась все громче и громче, как будто ей было щекотно, и неожиданно навзничь повалилась на постель, увлекая меня за собой, и по-прежнему неудержимо хохотала, настолько громко, что я ударил ее. Да, так вот случилось, она даже обняла меня; но потом… потом, когда она уже давно не смеялась и только цеплялась за меня, я с трудом освободился от ее судорожно сведенных рук. Я удавил ее собственными косами…

Хедл молчал несколько долгих мгновений, потом заговорил опять, медленно и отрывисто, так что каждое произнесенное им слово запало мне в душу.

— И больше ничего не было. Только ребенок пищал на постели. Я не смотрел в ту сторону, не смотрел и на мертвое тело. Обхватив голову руками, я сидел на скамье у стола.

Вернулась Туника. Не берусь передать, как она зарыдала.

Сверху сбежала Ханика. Она твердила только одно:

— Куда ж мне теперь деваться, бедной? Ведь ребенок у меня будет, несчастный ты человек! Что ты наделал?..

Я ждал, что она кинется на меня, вцепится ногтями в лицо, ее пальцы мелькали перед самыми моими глазами, но она этого не сделала. Я смотрел, как она бесновалась, но жалости к Хане у меня в душе не было.

Потом пришли люди, гости со свадьбы…

И меня увели…

XII

Вот так однажды ночью Хедл неожиданно оборвал свою повесть, как будто разом поставил точку. В течение нескольких последующих вечеров мы ни о чем не говорили — мне не хотелось навязываться, а Хедл больше не поднимал головы со своего тюфяка.

Каждый вечер, перед тем как лечь спать, он бродил по камере, словно исполняя некий странный танец, и смотрел сквозь решетку: может, размышлял, о чем бы еще поведать.

В воскресенье утром — мне рассказали об этом уже вечером, когда я вернулся из канцелярии, — к нему пришли посетители. Это была Хана.

После ее посещения он потерял сон, и как-то среди ночи, когда кругом все храпели, вдруг задал мне вопрос:

— А то, что говорят о задругах, правда? Будто все туда пойдут? И какая жизнь там будет?

Эти его слова о жизни меня поразили. Неужели опять его что-то встревожило? Конечно, тех страшных мук, что прежде его терзали, скорее всего, он уже не испытывал, хотя как-то пытался выяснить у меня, можно ли ему жениться на Хане, когда он выйдет на волю.