Две Луны и Земля - Елена Щелканова

– Бабушка, просто ты не сможешь удержаться. Будешь рыться у него в карманах, ругаться матом. У нас в институте никто так себя не ведет.

– А у вас в институте, наверное, все войну прошли? Наверное, все перенесли тяжелейшую онкологию? Наверное, все родителей лишились? Маму свою не знали?

– Бабушка, вот, поэтому, и не надо.

– Ноги моей не будет! Поняла? Сдались мне твои хахоли! Хоть переебитесь! Но, знай, ебаться в доме не позволю!

Пока мы беседовали, Кирюша позвонил в дверь. Я пошла открывать. Через секунду в коридоре стояла бабушка. Она уже успела причесаться и накраситься.

– Сима Борисовна! Ленина бабушка! – представилась она с достоинством.

– Кирилл, – поклонился Кирюша.

А дальше все было как в анекдотах про знакомство в еврейской семье. Бабушка принесла все альбомы с фотографиями, демонстрировала меня в голом виде в возрасте пяти лет и рассказывала, как я писалась до четвертого класса и до сих пор страдаю от психического расстройства. А Кирюша рассказывал про село Русско-Высоцкое, что оно славится своим яйцом на всю Россию.

Кирюша и бабушка друг другу понравились.

– А вы тоже из скобарей? – спросил, расчувствовавшись, Кирюша.

Бабушка тонко улыбнулась одними уголками губ и сделала паузу. Дело в том, что в нашей семье словом «скобарь» обозначалось нечто неприлично простецкое, деревенское и мещанское. «Какое скобарство!» – мог сказать папа, глядя на золотую брошку или заколку со стразами. Так вот, бабушка выдержала паузу, чтобы Кирюша осознал всю пропасть между ними, и достойно ответила: «Нет, деточка, я не из скобарей! Я из семьи врачей!».

Кирюша не увидел в этом никакого противоречия.

Когда Кирюша ушел, я осознала, что после всего, что он узнал про меня и мою семью, мы с ним не можем ходить в один институт, да и вообще, жить в одном городе. Я легла в кровать, отвернулась к ковру и решила умереть, воспаление легких, как раз, только и ждало, чтобы без лечения довершить начатое дело.

К вечеру позвонила Алиса.

– Ленка, я, это, про Кирюшу.

Внутри меня все похолодело. Со всеми этими волнениями, я ничего не рассказала Алисе про то, что он навещал меня.

– Ленка, ты слушаешь? Короче, во-первых, у него есть женщина! А во-вторых, он втихаря перешел на юридический!

Алиса замолчала, чтобы я все переварила.

Первой моей мыслью было: «Пронесло, Алиса не знает, что он приходил», а потом пришло новое осознание: «Кирюша ничего не сказал».

Ну, значит, показался мне и поцелуй на Ленинском, весной, и эти гости с бабушкой и моими голыми фотографиями. Ничего этого не было. Потому, что женщина и юридический полностью перечеркивали вообще все из того, что случилось за этот учебный год, включая весь сегодняшний день.

И, наконец-то, можно было не выяснять, в кого из нас влюблен Кирюша.

– Ленка, ты жива вообще?

– Алиса, а кто тебе сказал?

– В деканате узнала случайно.

– А про женщину?

– И про женщину тоже там. И прикинь, это еще не все. Этой женщине тридцать! И она была на шпильках!20

Почему-то всплыла в памяти надпись на всю стену нашего факультета: «Есть мужчины, а есть Андреи».

Никогда не понимала, что она значит. Да и к нашему Кирюше это не имело никакого отношения.

Сумка

Ночью, после пережитого нервного потрясения, я решила, что мой организм такого не выдержит, начнётся страшное ухудшение, которое пророчили мне все врачи. Я мысленно начала прощаться с жизнью, переживала, что ничего не успела, даже толком не влюблялась, нигде не побывала, так и не стала нормальной и не написала ни одного стоящего стиха или рассказа.

Однако, на утро я проснулась вполне живая, просто в отвратительном настроении.

И снова прозвенел звонок, но уже в дверь.

Бабушка с ворчанием двинулась ко входу.

– Иду, иду, раззвонились! Не дом, а проходной двор! Простите, бегать не могу, артроз обоих коленей. Всю жизнь ноги как бревна. Оля? Ты что ли? Ты так растолстела или беременная, не пойму?

В дверях стояла Оля. Моя первая лучшая подруга.

Оля была в Питере проездом. Сразу после школы она резко вышла замуж за испанского профессора, который преподавал в Университете Мадрида, и переехала к нему.

Оля всегда знала свою судьбу. Пока мы ходили в школу, она прогуливала уроки, учила испанский и слушала песни Хулио Иглесиаса. В одиннадцатом классе она нашла себе друга по переписке в фан клубе Хулио. Он был из Испании, и переписывались они тоже на испанском. Летом Хумберто приехал в Россию и сделал Оле предложение.

«Хуня и Пуня» – порадовался за влюбленных папа, (в детстве мы звали Олю Пуней).

Оля вернулась на Родину ровно через год, уже замужней и действительно беременной.

– У Лены – двустороння пневмония, – многозначительно подняла палец бабушка. – И снова это всё на мне. Врачи-неучи не могут помочь. Родишь ебеночка, Олечка, поймёшь, что к чему!

– Сима Борисовна, я не боюсь заразиться, – сказала Оля.

– Помню, как в детстве ты ночью по лесу бегала, все такая же, – покачала головой бабушка.

Я, конечно, не так представляла встречу с Олей, хотелось потрясти ее рассказами про институт, про то, что я неделю встречалась с Бондаревым, про кошек, про Сережу и Санька, еще про Кирюшу можно было бы для смеха добавить, но Оля вышла замуж и ждала ребенка, а все мои истории уже закончились, причем самым нелепым образом.

Оля привезла мне в подарок из Испании сумку. Она всегда дарила мне только все самое красивое. И Оля плевать хотела, что у меня уже три года была другая лучшая подруга, что я забыла взять Олин адрес, чтобы писать письма, что по сути, подруга я, вообще, так себе, и к тому же у меня, наверное, никогда не пройдут синие дырки на лице от ветрянки.

Я взяла сумку в руки. Она была вишневой, с шелковой подкладкой внутри. Как и все прежние Олины подарки, это была та вещь, о которой я даже не мечтала. Теплая волна благодарности поднялась внутри меня и разлилась, заполняя без остатка. Места для горя вдруг почему-то просто не осталось.

Запись в блокноте, подаренном Алисой:

Удивительная