Светлая любовь - Сабит Муканович Муканов

— Правильно, Сактаган!

— Мы видели своими глазами, как беднотой и наемными работниками командуют байские жены.

— Ты говоришь правду, Сактаган! Ну и что же?

— А дальше ты сам мне отвечай: встречал ли ты хоть одну жену бая, которая вышла бы замуж без продажи за калым?

— Как я мог встретить то, чего не бывает у нас в народе.

— Разве не говорят казахи: не родившийся от тебя не будет и сыном тебе, не купленная тобой, не станет рабыней в доме?

— Слышал я эти слова, Сактаган.

— Тогда отвечай мне: и жена бедняка и жена бая, купленные за калым, — женщины-рабыни? Так я говорю?

— Правильно ты говоришь, тут спорить нечего…

— Не знаю, когда появился у нас, казахов, обычай калыма. Он, наверно, испокон веков переходил в наследство от отцов к детям… И только теперь, после установления Советов, появился закон, запрещающий его! Но разве калым уничтожен?

— Остался. Только иногда теперь уплачивают за жену не калым-мал, не скот, а просто деньги!

— Ну вот видишь… Подумай, что же надо сделать, чтобы и этот вид калыма уничтожить.

Вместо Найзабека на этот вопрос рьяно ответил Нурбек:

— Надо судить всех подряд!

— Нет, так делать нельзя! — оборвал его Найзабек.

— Почему же?

— А потому, дорогой, что в ауле не найдется человека, который не уплачивал бы калыма.

— Ну, а как же тогда? — недоумевал Нурбек.

— По-моему, калым будет существовать до тех пор, пока у девушек затуманено сознание. Девушки сами должны выступить против калыма, и тогда ему конец.

Сактаган согласился с Найзабеком.

— Но что же все-таки надо сделать, чтобы они скорее стали сознательными?

— Учить их надо, учить…

— Это хорошо, но сколько же времени надо ждать?

— Ты и здесь прав, Сактаган. Годы нужны. Недаром казахи говорят — болезнь входит пудами, выходит золотниками. Невежество впиталось в народ, изгнать его сразу нельзя. Радостно, что наступило доброе время! Потому и едет с нами Батес. Это ведь начало ее новой дороги.

Сактаган растрогался и пожелал мне счастливого пути.

— И я желаю ей того же, — вздохнул Найзабек, — только надо помнить: есть начало пути и есть вершина. И дороги бывают неодинаковыми. Встречаются и проселки с поворотами, буграми, впадинами. Есть и гладкие стальные пути для поездов. Они всегда ведут к цели. Но дороги жизни порой не похожи на них. Трудно заранее предвидеть, куда они тебя поведут, где ты остановишься. Тут надо бороться и знать, за что борешься.

Слова Найзабека мне так понравились, что я воскликнула:

— Какой ты умный человек, ага!

— А тебе известно, девушка, слово комплимент? — чуть насмешливо спросил меня Найзабек. Но я не знала такого слова, и он мне объяснил:

— Это когда хвалят в глаза. И не всегда заслуженно. Но я все равно тебя благодарю. Спасибо, милая! Ты хочешь знать, почему я думаю о тебе? Я служу Советской власти, я должен заботиться о людях, видеть их дела. Мне довелось в годы, когда я гонялся за басмачами, побывать в горах Памира. На их вершинах вечный снег и ледники.

…Тут я вспомнила о Памире, на уроке географии нам говорил учитель…

— Не перебивай меня, Батес. Так вот, в горах Памира старожилы рассказывали о ягнятниках-бородачах. Эти горные орлы кладут яйца прямо в снег, обдуваемый морозным ветром. Мол, выдержат они непогоду — хорошо! Не выдержат — пусть погибают. Но еще необычнее учат ягнятники-бородачи летать своих оперившихся птенцов. Они их заставляют лететь к вершинам. И если орлята падают от усталости, то, дав им немного отдохнуть, родители снова загоняют их на крутизну. Так орлы закаляют своих птенцов.

— Япырай, удивительно! — восклицали мы наперебой.

— Зачем я это говорю? — Найзабек внимательно взглянул на меня. — Ведь ты только ступила на свой жизненный путь, впереди много перевалов и подъемов.

Они не легче, чем на Памире. Если ты не закалишься на морозе и жаре, не научишься взлетать к вершинам, как орленок, трудно тебе будет достигнуть цели.

— Ну что ты так стращаешь девочку! — вмешался Сактаган.

— Ты сильно испугалась, Батес? — шутливо спросил Нурбек.

Но я совсем не испугалась. Я была благодарна Найзабеку.

— Агатай-ага, — с уважением я обратилась к нему, — я прежде иначе думала о вас. Я вас считала хозяином ружья и жестоким человеком. Удивляюсь, как вы храните в себе так много душевных и правдивых слов.

— Милая моя, ты сейчас повторила то, что о нас говорят наши враги, классовые враги, — с горечью молвил Сактаган. — Что они знают обо мне, например? Что я взыскиваю налоги и строг с баями. А о моем человеческом сердце им ничего неизвестно.

— Не жди похвалы от своих врагов, они всегда будут ругать, — отозвался Найзабек.

И Сактаган согласился с ним. А почему не участвовавший в разговоре Нурбек попросил Найзабека в двух словах посоветовать мне самое важное.

— Будь крепкой, Батес! И тогда Советская власть никому не даст тебя в обиду…

Я дала самой себе слово всегда помнить эти добрые слова.

КРАСНАЯ ЮРТА

Сколько раз мне приходилось слышать, что волостная канцелярия находится совсем близко от нашего аула, но съездить туда мне так и не удавалось. Сейчас впервые я направлялась туда.

…Этот ночной путь показался мне бесконечно длинным. Мы выехали из аула перед закатом. А сейчас приближался рассвет: кочевавшие всю ночь редкие тучи стали заволакивать небо, исчезли звезды, усилился, зашелестел в травах ветер, на смену густой темени приходили серые и мглистые краски.

Должно быть, далеко мы отъехали от аула. Хорошо мчались наши отдохнувшие скакуны. Время от времени мы неслись, как на байге. Цель приближалась с каждой минутой. Сколько верст осталось позади!

Мы поднялись на небольшое взгорье.

Окидывая взглядом сереющую степь, я никак не могла обнаружить хотя бы одной приметы, говорящей о близости аула. Где же та таинственная канцелярия, которая должна бы уже показаться? Не заблудились ли мы?..

Мне хотелось спросить об этом моих спутников, но я молчала: их уставшие лица были бледными, серыми, как этот серый степной рассвет. Зевота одолевала то одного, то другого. Я не хотела тревожить вопросами утомленных полусонных людей. Да, признаться, я и сама была измучена своими думами и тем, что последние ночи плохо спала. Усталость брала свое, слипались глаза, я начинала дремать и вот-вот могла свалиться с коня, трясущего рысцой, но вовремя встряхивалась и сгоняла сон.

Наконец в низине, на другой стороне взгорья, которым мы проезжали, открылась непонятная картина.

Сквозь туманный серый рассвет там и сям вспыхивали огоньки и темнело что-то рядом, похожее на сгустившиеся тучки.