Вид с озера Комо - Адриана Трижиани

— Могу я поговорить с братом наедине?

— Разумеется.

Камповилья встает и выходит.

— Мне его предложение по душе. Ты заслуживаешь вознаграждения после всех этих испытаний, — говорит Джо.

— Мне надо все обдумать. Скажи ему, что я напишу. До того, как подвести черту в деле «Стильного гангстера», я должна сделать еще одну важную вещь.

*

Женщины из Сестринства полным составом окружили Анджело кольцом, будто он выпускной костер в старшей школе имени Папы Иоанна. Стоит только услышать родной говор из уст симпатичного мужчины, сохранившего все волосы, эти степенные италоамериканки вмиг превращаются в стаю хищниц.

— Дамы, вы позволите украсть синьора Страццу? — Я беру Анджело под руку.

— Мы от него в восторге! — сообщает мне Патти Чилиберти, теребя прядку волос так, будто закручивает прутик-скрутик на пакете с хлебом из пекарни «Дель-Понте» в Брэдли-Бич.

Я веду Анджело через столовую в кухню, где толпятся еще женщины. Мы проталкиваемся к дверке в подвал и спускаемся в мою старую комнату. Там, где раньше стояла моя кровать, теперь хранятся два кондиционера и мешок для садового пылесоса.

Я обвиваю Анджело руками.

— Зачем ты приехал в Нью-Джерси?

— Можешь не напоминать, что я тебе не нужен.

— Очень даже нужен. Ты хороший друг.

— Ненавижу это слово, что на английском, что на итальянском. Из женских уст оно звучит просто ужасно.

— Но так называться почетно.

— Так называться означает потерять все шансы на романтику.

— Тогда я больше никогда не назову тебя своим другом.

— Обещаешь?

Вместо ответа я целую Анджело. Он прижимается губами к моей щеке, а потом снова впивается в мои губы. Сверху доносится топот, то и дело раздается заливистый женский смех.

— Может, пойдем отсюда? — спрашивает он, оглядевшись. — Что это за комната?

— Я жила здесь раньше.

— Какой ужас.

— Не переживай, тебя мама положит спать в доме тети Лил. Он лучший в квартале. Со всеми атрибутами роскошной жизни.

— Ну ладно.

Анджело прижимает меня крепче и зарывается лицом мне в шею. Надеюсь, запах средства от моли ему по душе.

— А ты где будешь спать? — спрашивает он.

— Не в подвале.

Я выпускаю Анджело из объятий. Потом подхожу к старому шкафчику, выдвигаю маленький верхний ящик и нащупываю спрятанное в носке помолвочное кольцо, а потом убираю его в кармашек платья.

— Теперь можем идти.

— Сначала скажи все-таки, какие у нас отношения.

Я обхватываю лицо Анджело руками и снова целую его, на сей раз еще более страстно.

— Ну что, понял? Или нужен «Гугл Транслейт»? Пойдем уже. Найдем кузена Мауро и заселим вас.

— Хочу быть рядом с тобой.

— Ты будто мою маму не встречал. На это можно не рассчитывать.

Мы возвращаемся на кухню, где по-прежнему куча женщин. Все оборачиваются на нас.

— Кое-кому нужно освежить помаду, и это не я, — тихонько говорит мама. — Огненное кольцо, — добавляет она, водя по воздуху пальцем вокруг своих губ.

Тут открывается дверь, ведущая в кухню с заднего крыльца. Бейб Биланча толкает ее бедром, потому что в руках держит подарочную коробку из магазина «Нордстром», доверху набитую печеньем, ее фирменными кунжутными хрустяшками.

— Что я пропустила?

Лучшее

Последние парадные блюда отправляются на полку с подписью: «Лучшее». Здесь хранятся посуда и серебро исключительно для воскресных ужинов и торжеств. В основном это сервировочные приборы, унаследованные мамой от бабули Би, ее свекрови, и остатки добра бабушки Монте, разделенного между двумя ее детьми. При дележе наследства Баратт блюда получила сестра отца, Памела. Мама предложила тете Пэм забрать и серебро, но та сказала: «Нет-нет, так хотела мамуля». Хотя бы иногда в нашей семье и правда уважают желания покойного. Куда больше историй про то, как предки бродят неупокоенные в загробном мире, потому что обещанная им дорогая итальянская керамика оказалась в чужих руках. Уж я-то выполню указания дяди Луи и тети Лил в точности как положено.

В Лейк-Комо все неизменно: мы живем, умираем, а те, кто остался, начищают серебро к очередному сборищу. В какой-то степени традиции всегда будут служить мне опорой. Свежий горячий кофе у мамы на кухне успокаивает лучше любых препаратов, созданных многочисленными фармкомпаниями с севера Нью-Джерси. Маме я тоже наливаю чашечку.

— Бери кекс, — предлагает мама, пододвигая ближе тортовницу с лимонным кольцом, от которого отъедена четвертушка. — Не знаю, куда деть все это сладкое. Холодильник в гараже набит под завязку.

Я отрезаю кусочек и пробую.

— Кто его испек?

— Елена Нахманофф. Такой у нее лучше всего получается. И всегда расходится хорошо. — Мама делает глоток. — Ты единственная из моих детей знаешь, какой кофе я люблю.

— Потому что я одна была внимательна. Приходилось. Как положено служанке.

— Ну чего ты. Мой Джои тоже помогает. Да и Конни по-своему.

— Ну да. Мы все равны, — говорю я искренне.

На психотерапии меня научили, что сарказм — это щит, который выставляют тонко чувствующие люди, предвосхищая угрозу. Мне больше ничто не угрожает, можно и доброту проявить.

— Тебе не грустно из-за Бобби и Лизы?

— Нет. И я вернула Бобби кольцо.

— Джузеппина! Ну кто так делает. В будущем деньги еще пригодились бы.

— Да ладно.

— Стараешься, из кожи вон лезешь, а семья только все разбазаривает. Не судьба нам стать богатыми! — причитает мама.

— Не всем же быть Вандербильтами и Рокфеллерами.

— Они-то не итальянцы. Но от богатства я бы не отказалась, — вздыхает мама. — Впрочем, ну вас. Живите как хотите. — Она внимательно разглядывает меня и протягивает мне печенье. — Хорошо выглядишь, Джузеппина.

— Спасибо, мам, ты тоже.

— Италия пошла тебе на пользу.

— Ты должна увидеть Италию, — говорю я маме, беря ее за руку.

— Я подписана на твой Инстаграм. Ловлю любые крохи.

— Нет, я серьезно. В Италии нужно побывать лично. Я ужасно жалею, что мы так и не свозили бабушку Монте. Надо было.

— Доехали до гор Поконо, и то хорошо. Монте и Баратты не искатели приключений.

— Мы знаем толк в странствиях. Мы же иммигранты.

— А что этот Анджело? Грин-карту через тебя получить хочет?

— Мам!

— Ну вот и ответ. Значит, он тебе нравится. Ты счастлива, Джузеппина?

Я откидываюсь назад, оглушенная, словно птица, на полной скорости влетевшая в стеклянную дверь.

— Что такое? Сидишь ошарашенная, будто пощечину получила.

— Ты никогда меня об этом не спрашивала.

— Как так?

— А вот так, — говорю я и задумываюсь. — Да, я счастлива. — Потом вспоминаю доктора Дарлин, советовавшую мне зеркалить вопросы: — А ты счастлива?

— Не знаю. Я в курсе, что мешала счастью своих детей, пусть и не специально.