Дневник доктора Финлея - Арчибальд Кронин

В один из вечеров, когда доктор Хислоп сидел в приемной, приходя в себя после тяжелого дня, к нему заглянул Дугал Тодд, художник вывесок.

– Я вам не помешаю, доктор Хислоп? – начал он в своем меланхоличном, ханжеском стиле. – Мне ничего не надо – просто зашел поговорить о моей бедной старой матери.

Он покачал головой и вздохнул – долговязый, худой, сутулый, с плохими зубами, песочной прядью волос поверх лысины и с длинным красным носом.

– Видите ли, – пустился он в объяснения, отводя свои маленькие глазки, – моя мать такая хрупкая и довольно старая… Поверите ли, ей восемьдесят, и, следовательно, ей иногда нужно внимание врача, как же иначе, ведь я так ее люблю. Например, я вожу ее по клубам, что в некотором роде считаю своей обязанностью. И теперь, доктор, я хотел бы прояснить для себя, – его голос стал заискивающим, доверительным, – притом что моя мать – просто бедная старая женщина, да я и сам так болен, я хотел бы прояснить, зная, что вы здесь всего лишь ассистент, то есть не согласитесь ли вы осмотреть ее за половину обычной платы?

Хислоп уставился на тусклое лицо художника вывесок.

– Я подумаю, – ответил он, решив поставить данный вопрос перед Камероном этим же вечером.

– Да-да, – кивнул Тодд. – Подумайте, доктор, подумайте. Из добрых чувств к бедной старой женщине, сами понимаете.

Он обнажил в улыбке свои плохие зубы и откланялся.

В тот вечер за обедом Камерон сказал, повысив голос:

– Нет! Ни в коем случае! Если старуха приходит по своей воле, это совсем другое дело. Не бери с нее ни пенни. Консультация и столько лекарств, сколько ей нужно, – все бесплатно. Но если Дугал хочет, чтобы ты возился с ней, пока он торчит в этих своих чертовых клубах, тогда требуй с него двойную плату. Он самый низкий, самый жалкий скупердяй во всем Ливенфорде!

Тодды жили на Хай-стрит. Между «Компанией одежды Мунго» и парикмахерской Лэкки, где у Дугала в непосредственной близости было что-то вроде магазина – он это называл «недвижимостью» – на заднем дворе большой сарай под гофрированной крышей, заваленный стружками и материалом для строительных лесов. Возможно, скаредность Тодда была заразительна, потому что его жена Джесси славилась своей скупостью, а Джессика, их единственный ребенок, никогда ни с кем не делилась сладостями.

Нельзя сказать, что они были недостойными людьми, эти Тодды. Боже упаси, ни в коем разе! Это были уважающие себя, трудолюбивые, богобоязненные миряне! Шесть дней в неделю Дугала можно было видеть в грязном белом фартуке, с неизменной кистью и лестницей, тогда как на седьмой, в приличном черном одеянии, он благочинно сопровождал жену и дочь в церковь.

В этом же доме жила и старая миссис Тодд, тихая, робкая маленькая женщина с веселым лицом в морщинах. Как это скромное, доброе существо могло родить такого сына, как Дугал, для Ливенфорда оставалось загадкой. Всю жизнь она упорно трудилась и делала для Дугала все, что только было в ее силах. Но теперь, как отмечал Дугал, она состарилась, о чем и не подозревала бы, если бы он не напоминал ей об этом.

У нее была комнатка наверху. Ела она внизу, вместе со всеми, с их милостивого разрешения, за исключением тех случаев, когда у Тоддов были гости, но бо́льшую часть времени проводила в сломанном кресле в мансарде возле еле тлеющих углей. В редких случаях, когда погода была теплой, она осмеливалась на вылазку из дома.