Парижанки - Мариус Габриэль

— Война проиграна, Лань. Все ist kaputt[54]. Ты должна покинуть Францию.

— Я никуда не поеду, — тихо ответила актриса, глядя на него.

— Но они уже перешли в наступление, — нетерпеливо произнес Зеринг. — Союзнические войска окажутся в Париже уже через неделю или две. Обстрел твоей квартиры — еще цветочки. Бойцы Сопротивления поставят тебя к стенке, как только оккупационные силы покинут город.

— Это хотя бы будет французская стенка.

— Я все приготовил, — продолжал он, не обращая внимания на ее ответ. — Моя семья ждет тебя в Баден-Бадене. Там очень красиво, тебе понравится. Те места не затронула война…

— Фавн, перестань.

— Мои родители позаботятся о тебе. Они все знают…

— Нет.

— Для тебя в Баден-Бадене уже готова комната.

— Нет!

— Это единственное безопасное место в Европе! — Зеринг говорил громко и резко, почти лаял. — Ты погибнешь, если останешься здесь!

— Ты сейчас не на плацу перед солдатами. Не кричи на меня. И если мне суждено умереть, я предпочту встретить смерть в Париже, а не в Баден-Бадене.

— Не глупи! — Зеринг схватил ее за плечи и так сильно тряхнул, что зубы у нее щелкнули. — Как по-твоему, зачем я примчался сюда с фронта? Чтобы заняться любовью? Послушай меня. Ты должна отсюда уехать! Тебя убьют!

Арлетти вскочила, оттолкнув его руки:

— Хватит меня запугивать.

— Ты не понимаешь, что здесь будет твориться! Ты же ничего не знаешь!

Актриса была мертвенно-бледна, в глазах у нее стояли слезы, но она не позволила им пролиться.

— А ты знаешь еще меньше меня. Ты не знаешь, через что мне пришлось пройти и кто я такая. Вбей же в свой твердый немецкий лоб, что я не поеду в твой чертов Баден-Баден!

В итоге разрыдался именно Зеринг, беспомощно всхлипывая, пока Арлетти прижимала его к себе.

* * *

Они слышали, как расстрельные бригады работали днем и ночью: гестапо ускорило казни приговоренных. Никого из заключенных не выпускали из камер вот уже три дня, поэтому было неизвестно, кто погиб, а кто еще жив.

К тому же у Оливии просто не осталось сил бояться. Она находилась на грани смерти от усталости и боли. Месяцы плохого питания и побоев превратили ее в скелет. Некогда сильное тело настолько ослабело, что девушка с трудом двигала руками и не могла пройти больше пары шагов без отдыха.

После смерти Хайке про Оливию все забыли. Ее словно погребли заживо. Больше не было ни допросов, ни избиений: ее ждала долгая и мучительная смерть от голода.

Узников перестали выводить на прогулку еще в апреле, и с того времени Оливия делила камеру с пятью другими заключенными, но за последние дни двое из них умерли. Трупы так и лежали в камере, пока не начали смердеть, и лишь потом охранники выволокли их наружу.

Оставшиеся четыре женщины почти не разговаривали. У них просто не хватало сил, да и о чем говорить, кроме как о неотвратимости смерти. А поскольку последние три дня им не давали ни еды, ни воды, смерть была очень близко.

Наконец выстрелы во внутреннем дворе смолкли.

Потом до узниц донеслись другие звуки: рев двигателей огромных грузовиков, крики на немецком, грохот сапог за стенами тюрьмы.

— Что происходит? — спросил кто-то из женщин.

— Нас повезут в лагеря.

Рев двигателей усилился. Тяжелые машины двигались, хлопали двери, гудели клаксоны. Все звуки смешались в оглушающую какофонию, длившуюся несколько часов.

Потом грузовики один за другим стали удаляться.

— Они уезжают.

Все женщины медленно подняли головы и стали прислушиваться к затихающему рокоту моторов.

— Не может быть.

— Но это правда. Прислушайся.

— А как же мы? — спросила Оливия.

— А мы будем умирать здесь от голода.

Все четверо подползли к дверям и стали вслушиваться в тишину, а потом принялись стучать по двери слабыми руками и звать на помощь. Их крики напоминали плач покинутых душ.

Но ответа не было.

Узницы опустились на пол, с ужасом глядя друг на друга. От жажды у всех потрескались губы: августовская жара оказалась хуже зимнего холода. Женщины даже пытались пить собственную мочу, но она оказалась слишком горькой, и жажда только усиливалась.

Высокое, забранное решеткой окно больше напоминало узкую бойницу, но оно хотя бы пропускало свет, по движению которого заключенные определяли время. Время шло, и они следили за ползущим по полу солнечным лучом. В тюрьме повисла гулкая тишина.

Около пяти часов вечера возле дверей раздался слабый шум: не прежнее уверенное бряцанье ключей, а робкое позвякивание.

Дверь скрипнула и приоткрылась. Женщины попытались загородиться исхудавшими руками от ослепляющего света. Оливия первой поднялась на ноги.

Их спасительница оказалась такой же заключенной, как и они сами. Женщина в полосатой робе держала в руках большую связку ключей.

— Они уехали, — объявила она.

В ее голосе даже не было радости, только удивление. Она повернулась и пошла к следующей двери.

Постепенно коридор заполнялся женщинами, выходящими из тошнотворно грязных камер. Одни обнимались и плакали, узнавая подруг, которые лишь чудом дожили до этой минуты. Другие просто бесцельно бродили вокруг, не понимая, что происходит.

В конце коридора был туалет, и первым делом освобожденные бросились к раковинам и стали жадно, до рвоты, глотать воду.

Утолив жажду, Оливия побрела в сторону двора. На лестнице она, не доверяя ослабшим ногам, старательно держалась за перила, чтобы не упасть. Сейчас ей хотелось только одного: выйти из тюрьмы.

Двор заполнили похожие на тени мужчины и женщины, которые бродили без всякой цели и направления. Тела последних жертв расстрелов так и лежали Трудами вдоль стен, где их бросили. Кому-то из заключенных даже хватило сил найти простыни и накрыть трупы. Гестаповцев нигде не было видно. Они уезжали в такой спешке, что в некоторых кабинетах еще осталась висеть на вешалках форма. Но, как ни странно, пыточные инструменты они забрали с собой.

Когда ворота во двор начали открываться, отовсюду послышался радостный крик, который быстро стих, едва заключенные снова увидели военных, только в другой форме. Солдаты вбежали, держа оружие наизготовку. Во дворе повисла тишина.

Тут Оливия узнала знакомые каски и мундиры.

— Это американцы! — крикнула она. — Американцы!

Заключенные бросились приветствовать своих освободителей, смеясь и плача от радости, но Оливия не могла сдвинуться с места, потому что силы окончательно покинули ее.

* * *

Тюрьму Френ освобождали объединенные силы, состоявшие из отрядов «Свободных французских сил», парижской жандармерии и Четвертой пехотной дивизии американских войск.