Не расти у дороги... - Юрий Васильевич Селенский

И вот это злосчастное «но» всю последнюю неделю омрачало Потехину жизнь. Кроме уже упомянутых достоинств, еще условие: брать только отличников и хорошистов с заверенной характеристикой. Всем взял Гошка — и умением плавать, и активностью, и возрастом, и готовностью не столь к труду, сколь к обороне от него, но вот насчет отличника... Он и на хорошиста не тянул. Правда, от двоек бог берег. Кукшаевич, поморщившись, как от хины, вывел ему в годовых оценках два жирных «поса» по алгебре и геометрии. И эти два «пса» теперь выросли в преграду на пути к мечте.

Гошка за свой страх и риск обегал все пороги и инстанции. Старшая пионервожатая, прочитав длинную мораль и взяв с него два пионерских слова, согласилась дать характеристику о поведении, но успеваемость — власть завуча. А завуч любил Гошку, как мышка кошку. Пришлось идти на поклон к маме. Мама попыталась отговорить его от излишних соблазнов и даже уверила, что в конце лета ей, возможно, дадут отпуск, и тогда... Гвозди бы делать из этих людей! Такой и Гошка. Кремень. Пришлось маме, вздыхая и смиряя самолюбие, идти к завучу самой.

Конечно, этот зануда-завуч запел по старым нотам: «Вы знаете, есть дети, которые бы хотели учиться хорошо, но они, бедные, не могут. Не хватает способностей. А ваш мальчик может учиться хорошо, но он не хочет».

Вот так складывалась обстановка. Печально.

И поплелся Гошка по набережной Кутума, рисуя в уме невеселую картину своего пребывания в военных лагерях вместе с Наташкой, под надзором Нины Петровны. Нет, там меня заставят свободу любить и за алгебру посадят.

— Адук шеди, шерок? — окликнул кто-то Гошку. И хотя мысли его были далеко, он прекрасно понял эту тарабарщину и почти автоматически ответил:

— Уди ан узах.

— Ошорох!

Пожилой казах, сидевший на арбе, покосился на мальчишек, подозревая, что они передразнивают его, и на всякий случай огрызнулся:

— Кулиган! А ищо красным галстух носишь.

Нет, несомненно, это была счастливая встреча. Перед Гошкой стоял как всегда сияющий задором и весельем Колька Жигульский, которого никто, даже преподаватели, так не звали. Не то ласкательное, не то ироническое прозвище Киля пристало к нему навсегда. Понадобилось матушке-природе, в назидание всем занудам и нытикам, вылепить пример натуры неунывающей, общительной, всегда готовой к озорству, к шутке, и, пожалуйте, — перед вами Киля. Киля — это пламенно-красный галстук с поперечным узлом, от этого концы галстука торчат в стороны. Последняя мода — «усы Буденного». Киля — это задорно торчащий чубчик с зализом на лбу — «теленок лизнул», это два хитро сощуренных глаза, в которых отразилось бог знает что, во всяком случае, очень много — почти все, кроме уныния. Киля — это выщербленные два передние зуба и торчащие, как у щенка, готового к проказам, уши, это конопухи щедрые и веселые, и, наконец, улыбка от уха до уха, которая может разоружить любого своей доверительностью и лукавством. А главное — вокруг Кили, по каким-то неведомым и Фарадею физическим законам, существует постоянное магнитное поле, попав в которое, хочется беспричинно улыбаться.

— Потеха? Вперед — и в дамки! Через неделю на Волгу уходит плавучий лагерь. Всем выдают форму за казенный счет, построение не по отрядам, а по батальонам, дисциплина военная, харч — от пуза.

Большего удара Гошка не ожидал, чуть слезы не навернулись. Наверное, даже Киля заметил это.

— Ты чего?

— Меня... меня не берут, — выдавил Гошка.

— Почему? Ты что — плавать не умеешь? Поможем, утопим, но научим.

— Нет, Киля, у меня и значок БГТО есть, и характеристика, я даже за год вперед взносы в Осоавиахим уплатил, а мне фигу под нос. Я неполноценный, у меня два «пса» в четверти. — И Гошка показал свои справки с печатями.

Киля и смотреть их не стал:

— Буза! При чем здесь «псы»? У меня тоже «пес» в четверти, а меня взяли, с условием заниматься в лагерях.

— Тебя-то возьмут... Ты... Ты — Жигульский.

— Думаешь, по блату? Фигу в кубе, помноженную на три. Брательник больше всех орал и на активе и дома, чтобы меня не зачислять. Да не один он решает... — Киля лихо сплюнул вожжой через щербатые зубы и утешил: — Ты не кисни, ты чеши к брательнику, ему ты не родня, он и поможет. Он комответ — тире работник и член комактива, в список не вставит, но слово замолвит. Но сам к нему сейчас не лезь. Он сейчас весь потный, злой и закрученный — дел по кадык. Он хоть тебя и помнит, но по запарке твои хныканья слушать не станет. Ты мамашу настрой, пусть она подъедет: так, мол, и так, мой Гоша — не дитя, а Юрий Кесарь!

— Цезарь, — поправил Гошка.

— Без тебя знаю, мякина! Дуй к мамочке. Она всплакнет, и ты в дамках.

— Она уже всплакивала не раз, — мрачно сообщил Гошка.

Нет, это неинтересно рассказывать, как Гошка молнией мчался к маме на работу, как он клялся, что станет отличником.

В окружкоме комсомола первым, кого Гошка увидел, был Владимир Иванович Жигульский. Он бежал по коридору, весь «потный, злой и закрученный», но Гошку он узнал и даже остановился, и даже похлопал по плечу и сказал:

— Привет! А ты — купорос! Не ожидал. Последнюю вашу стенгазету обсуждали в горкоме комсомола. Это — честь! Скажи спасибо своей старшей пионервожатой. Она все взяла на себя и выговор — тоже. Зачем пришел? Быстро, тороплюсь...

— Я вот... Мы вот пришли просить...

— Понятно, почему-то к нам только и ходят просить и жаловаться. А в окружком надо идти только с предложением или за советом.

— Вот мы с мамой за советом...

— Ах, ты даже с мамой. Приятно познакомиться...

Выслушав мамин рассказ, Володя задумался.

— Да, в райкоме правы. Во все лагеря мы делаем скидку на успеваемость. В плавучий — нет. Дело в том, что лагерь этот для активистов — раз, режим — строжайший, дисциплина особая — два, и отстающие потянут назад. Но, — Володя подмигнул Гошке, — он же, негодник, может быть отличником, но ленится. А на что и наш лагерь, где лениться будет некогда, — раз. Два — он же активист? Он даже прославился этим. Кто играл на горне громче всех на первомайской демонстрации? — Он! И как играл? Военный капельмейстер вздрогнул. Кто выпустил антирелигиозный номер стенгазеты,