Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

Ковальский со своей неизбывной улыбочкой, которая так не шла к торжественному порядку, легко ткнул Иванова в бок:

— Выпивали за славянство…

Иванов ощутил опьянение, но не от двух подряд стопарей, а от непонятной речи бородача, которая после краткого перевода вдруг загудела в нем и вздыбилась горделиво. Черт знает что! Не казенные вопли о дружбе народов, а что-то глубинное, истинное вспыхнуло за столом. Он испытывал горделивое чувство славянского единения. Он почувствовал истовую необходимость ответствовать и приобщаться. Нужно было сказать что-то важное, не менее важное, чем сказал бородач (а что он говорил?). Про Костюшку, кажется, нельзя, кажется, там были какие-то нелады. Вообще — не надо про восстания! И про варшавское не надо. Они про него не любят. У них молчание на каждом шагу, на каждой улице — тут пролилась польская кровь. И — цветы. Про что же? Маршал. Понятовский прежде тыкал с коня мечом На восток, сейчас памятник переставили задом наперед, чтоб тыкал в другую сторону… Сердце Шопена в Варшаве, а сердце Пилсудского в Вильнюсе, в Литве. Три у Будрыеа сына, как и он — три литвина… Мицкевич! Мицкевич и Пушкин! Иванов прокашлялся:

— Панове! Душа народов — поэзия! За Мицкевича и Пушкина!

Дружба Пушкина с Мицкевичем была оценена шумно и охотно. Иванову сделалась легко, он хотел было на радостях отметить также и военное единство в борьбе с общим тевтонским врагом (переставленный Понятовский!) и чуть было не ляпнул про Рокоссовского, но вовремя спохватился, вспомнив московские наставления не очень настирать на маршалов ни на живых, ни на бронзовых. Он подумал и вдруг, осененный свыше, поднял келех за Коперника. Коперник прошел значительно лучше, чем Мицкевич. За столом закричали. Сказав о неоценимом вкладе фромборкского каноника в историю мировой науки, Иванов, искренне веря в говоримое, отметил значение католической церкви в деле единства польского народа. Ковальский перевел. За столом возрадовались и одобрительно переглянулись, будто дождались чего-то.

— Церковь дала возможность Копернику работать в науке! — заявил бородач, гордо задрав бороду. Ковальский перевел его слова, добавив от себя:

— У Коперника был дядя бискуп… Гды б у пана был вуйко бискуп, пан бы тоже что-нибудь открыл… Напшиклад, теорию относительности.

— Не! — грозно закричал бородач. — То — Эйнштейн!

Засмеялись. Смех показался Иванову двусмысленным. Не смеялся только чернявый в бабочке. Он слушал молча, изредка вскрикивая «виват» с подскоком, как на коне. Иванов предположил, что чернявый пьян, и не ошибся.

— То ест таки проблемат! — снова покрутил головою вельможный Земек, и все воткнулись в Иванова выжидательно, как ему показалось. Разумеется, это были свои, единомышленники, их нечего было опасаться.

— Мне кажется, — знающим негромким голосом сказал Иванов, — проблема эта проясняется, если не прояснилась…

Поляки дернули головы к Ковальскому. Ковальский перевел, и лица их осмелели сбывающейся надеждой. Иванов ощутил себя в центре подлинного внимания, как в дальней-дальней районной редакции, когда, изумленные смелостью московского мышленья, провинциальные коллеги смотрят в рот, трепеща от услышанного.

Иванов взял сигарету, закурил от мгновенно поднесенной через стол зажигалки, откинулся на спинку с вырезанным сердечком и задумчиво выпустил дым:

— Понимаете, Панове… На этой земле (топнул туфлей под столом) двадцать два года назад был райх… Пруссия…

— Так, так! — закивали поляки, округлив глаза.

— Теперь и — навсегда — здесь Жечь Посполита.

— Виват! — неожиданно крикнул чернявый в бабочке, но все нетерпеливо отмахнулись от его виват а, впиваясь в московского гостя округленными глазами.

Вминаясь спиною в вырезанное сердечко, Иванов уперся руками в край стола и, разглядывая дымящую в пальцах левой руки сигарету, продолжал:

— Тут родились польские дети…

— То так, так!

— Им сейчас двадцать лет… Это их родина… И они ее будут защищать!

Ковальский переводил, Иванов говорил, сопровождаемый одобрительным и даже радостным поддакиванием, которое придавало ему уверенности в том, что говорит он совсем не глупо.

— Земля принадлежит тому, кто на ней родился.

— То так! Добже!

— Пусть попробуют отобрать ее бывшие владельцы!

За столом мстительно засмеялись, облегченно задвигались, бородач стукнул ладонью:

— Ни-ког-да!

— Вот и вся проблема, — развел руками Иванов.

Все глянули на Ковальского, перевод никого не удовлетворил, Иванов почувствовал это и счел нужным уточнить:

— Там тоже родились дети, вошедшие сегодня в солдатский возраст… Жолнежи… И у них нет другой родины…

Глаза, округленные одобряющим вниманием, честным единомыслием, округлились теперь недоумением, бородач смотрел на Иванова даже с испугом. Чертов Ковальский, опустил веки, будто его ничто не касается.

— Не! То не так! — стукнул по столу бородач.

— Как же не так? — примирительно переспросил Иванов, тыкая окурком в пепельницу.

И бородач снова залился речью, в которой довольно часто попадались «холера ясна» и «пся крев».

Ковальский переводил спокойно, даже весело:

— Укрепление Израэля — это есть укрепление сионизма в цалому святе… Сталин, Черчилль и Трумэн знали что делать… Они произвели государство, чтобы эвреи опирались… Чтобы все жонды имели жидув… Эвреев…

Бородач гневно кинулся через стол туловищем, лицом к лицу. Ковальский переводил, хотя перевод уже был не нужен:

— Они теснят полякув тутэй (ткнул пальцем в стол) в краю! Поляцы в краю юш не хозяева!

Иванов поразился — значит, эта земля для рожденных поляков — родина, а та земля для рожденных иудеев — нет. И в который раз почувствовал, что ни его, ни Анну, ни Таньку этот вопрос не касается. И вдруг из памяти, из пятидесятого, кажется, года — страдающие глаза Гурского… Ваня, ты этого не можешь понять, ты может быть, страдаешь за меня, за моих детей, за мою мать, но понять, Ваня, ты этого не можешь, — так сказал тогда Гурский…

А лица за столом просветлели пониманием, согласием, помертвели решимостью, и только вельможный Земек и хитрозадый Ковальский хранили на лицах ехидноватую улыбочку.

Глаза чернявого тлели в дымном полумраке лесным свечением. Он смотрел на Иванова безотрывно и ни с того ни с сего вскрикнул, как от укуса, неожиданно, высоко и страстно:

— Взвернить нам вшистке наши земли!

Вскрикнуто было по-польски, но Иванов не заметил этого. Он похолодел. Демарш был открытым, политическим, нужно было отвечать сразу, но не просто, а окольно, с учетом того, что, с одной стороны, черта лысого они получат свои вшистские земли, а с другой стороны — какие могут быть счеты? Испытанная привычная настороженность брызнула холодом в холод: провокация? Проверка? Может быть, и разговоры про шестидневную войну— проверка? Не сказал ли чего лишнего? А ведь сказал! Купился! Может, они прикидываются, будто