Мать - Максим Горький

В печи трещал и выл огонь, втягивая воздух из комнаты, ровнозвучала речь женщины.

- Люди гораздо более глупы, чем злы. Они умеют видеть толькото, что близко к ним, что можно взять сейчас. А все близкое - дешево, дорого -далекое. Ведь, в сущности, всем было бы выгодно и приятно, если бы жизнь сталаиной, более легкой, люди - более разумными. Но для этого сейчас же необходимопобеспокоить себя…

Вдруг, остановясь против матери, она сказала тише и как быизвиняясь:

- Редко вижу людей и, когда кто-нибудь заходит, начинаюговорить. Смешно?

- Почему же? - отозвалась мать. Она старалась догадаться,где эта женщина печатает, и не видела ничего необычного. В комнате, с тремяокнами на улицу, стоял диван и шкаф для книг, стол, стулья, у стены постель, вуглу около нее умывальник, в другом - печь, на стенах фотографии картин. Всебыло новое, крепкое, чистое, и на все монашеская фигура хозяйки бросалахолодную тень. Чувствовалось что-то затаенное, спрятанное, но было непонятногде. Мать осмотрела двери - через одну она вошла сюда из маленькой прихожей,около печи была другая дверь, узкая и высокая.

- Я к вам по делу! - смущенно сказала она, заметив, чтохозяйка наблюдает за нею.

- Я знаю! Ко мне не ходят иначе…

Что-то странное почудилось матери в голосе Людмилы, онавзглянула ей в лицо, та улыбалась углами тонких губ, за стеклами очков блестелиматовые глаза. Отводя свой взгляд в сторону, мать подала ей речь Павла.

- Вот, просят напечатать поскорее… И стала рассказывать оприготовлениях Николая к аресту. Людмила, молча сунув бумагу за пояс, села настул, на стеклах ее очков отразился красный блеск огня, его горячие улыбкизаиграли на неподвижном лице.

- Когда они придут ко мне - я буду стрелять в них! -негромко и решительно проговорила она, выслушав рассказ матери. - Я имею правозащищаться от насилия, и я должна бороться с ним, если других призываю к этому.

Отблески огня соскользнули с лица ее, и снова оно сделалосьсуровым, немного надменным.

«Нехорошо тебе живется!» - вдруг ласково подумала мать.Людмила начала читать речь Павла нехотя, потом все ближе наклонялась надбумагой, быстро откидывая прочитанные листки в сторону, а прочитав, встала,выпрямилась, подошла к матери:

- Это - хорошо!

Она подумала, опустив на минуту голову.

- Я не хотела говорить с вами о вашем сыне - не встречаласьс ним и не люблю печальных разговоров. Я знаю, что это значит, когда близкийидет в ссылку! Но - мне хочется спросить вас - хорошо иметь такого сына?..

- Да, хорошо! - сказала мать.

- И - страшно, да?

Спокойно улыбаясь, мать ответила:

- Теперь уж - не страшно…

Людмила, поправляя смуглой рукой гладко причесанные волосы,отвернулась к окну. Легкая тень трепетала на ее щеках, может быть, теньподавленной улыбки.

- Я живо наберу. Вы ложитесь, у вас был трудный день,устали. Ложитесь здесь, на кровати, я не буду спать, и ночью, может быть,разбужу вас помочь мне… Когда ляжете, погасите лампу.

Она подбросила в печь два полена дров, выпрямилась и ушла вузкую дверь около печи, плотно притворив ее за собой. Мать посмотрела вслед ейи стала раздеваться, думая о хозяйке: «О чем-то тоскует…»

Усталость кружила ей голову, а на душе было странно спокойнои все в глазах освещалось мягким и ласковым светом, тихо и ровно наполнявшимгрудь. Она уже знала это спокойствие, оно являлось к ней всегда после большихволнений и - раньше - немного тревожило ее, но теперь только расширяло душу,укрепляя ее большим и сильным чувством. Она погасила лампу, легла в холоднуюпостель, съежилась под одеялом и быстро уснула крепким сном…

А когда открыла глаза - комната была полна холодным белымблеском ясного зимнего дня, хозяйка с книгою в руках лежала на диване и,улыбаясь не похоже на себя, смотрела ей в лицо.

- Ой, батюшки! - смущенно воскликнула мать. - Вот как я, -много время-то, а?

- Доброе утро! - отозвалась Людмила. - Скоро десять,вставайте, будем чай пить.

- Что же вы меня не разбудили?

- Хотела. Подошла к вам, а вы так хорошо улыбались во сне…

Гибким движением всего тела она поднялась с дивана, подошлак постели, наклонилась к лицу матери, и в ее матовых глазах мать увидала что-тородное, близкое и понятное.

- Мне стало жалко помешать вам, может быть, вы виделисчастливый сон…

- Ничего не видела!

- Ну, все равно! Но мне понравилась ваша улыбка. Спокойнаятакая, добрая… большая!

Людмила засмеялась, смех ее звучал негромко, бархатисто.

- Я и задумалась о вас… Трудно вам живется! Мать, двигаябровями, молчала, думая.

- Конечно, трудно! - воскликнула Людмила.

- Не знаю уж! - осторожно сказала мать. - Иной раз покажетсятрудно. А всего так много, все такое серьезное, удивительное, двигается одно задругим скоро, скоро так…

Знакомая ей волна бодрого возбуждения поднималась в груди,наполняя сердце образами и мыслями. Она села на постели, торопливо одевая мыслисловами.

- Идет, идет, - все к одному… Много тяжелого, знаете! Людистрадают, бьют их, жестоко бьют, и многие радости запретны им, - очень этотяжело!

Людмила, быстро вскинув голову, взглянула на нее обнимающимвзглядом и заметила:

- Вы говорите не о себе!

Мать посмотрела на нее, встала с постели и, одеваясь,говорила:

- Да как же отодвинешь себя в сторону, когда и того любишь,и этот дорог, и за всех боязно, каждого жалко, все толкается в сердце… Какотойдешь в сторону?

Стоя среди комнаты полуодетая, она на минуту задумалась. Ейпоказалось, что нет ее, той, которая жила тревогами и страхом за сына, мыслямиоб охране его тела, нет ее теперь - такой, она отделилась, отошла далекокуда-то, а может быть, совсем сгорела на огне волнения, и это облегчило,очистило душу, обновило сердце новой силой. Она прислушивалась к себе, желаязаглянуть в свое сердце и боясь снова разбудить там что-либо старое, тревожное.

- О чем задумались? - ласково спросила хозяйка, подходя кней.

- Не знаю! - ответила мать.

Помолчали, глядя друг на друга, улыбнулись обе, потомЛюдмила пошла из комнаты, говоря:

- Что-то делает мой самовар?

Мать посмотрела в окно, на улице сиял холодный крепкий день,в груди ее тоже было светло, но жарко. Хотелось говорить обо всем, много,радостно, со смутным чувством благодарности кому-то неизвестному за все, чтосошло в душу и рдело там вечерним предзакатным светом. Давно не возникавшеежелание молиться волновало ее. Чье-то молодое лицо вспомнилось, звонкий голоскрикнул в памяти - «это мать Павла Власова!..». Сверкнули радостно и нежноглаза Саши, встала темная фигура Рыбина, улыбалось бронзовое, твердое лицосына, смущенно мигал Николай, и вдруг все всколыхнулось глубоким, легкимвздохом, слилось и спуталось в прозрачное, разноцветное облако, обнявшее всемысли чувством покоя.