Подросток - Федор Достоевский

Моя ставка выиграла; это был крупный выигрыш.

— Баста! — крикнул я и дрожащими руками начал загребать исыпать золото в карманы, не считая и как-то нелепо уминая пальцами кучкикредиток, которые все вместе хотел засунуть в боковой карман. Вдруг пухлая рукас перстнем Афердова, сидевшего сейчас от меня направо и тоже ставившего набольшие куши, легла на три радужных мои кредитки и накрыла их ладонью.

— Позвольте-с, это — не ваше, — строго и раздельно отчеканилон, довольно, впрочем, мягким голосом.

Вот это-то и была та прелюдия, которой потом, черезнесколько дней, суждено было иметь такие последствия. Теперь же, честьюклянусь, что эти три сторублевые были мои, но, к моей злой судьбе, тогда я хотьи был уверен в том, что они мои, но все же у меня оставалась одна десятая доляи сомнения, а для честного человека это — все; а я — честный человек. Главное,я тогда еще не знал наверно, что Афердов — вор; я тогда еще и фамилию его незнал, так что в ту минуту действительно мог подумать, что я ошибся и что эти тристорублевые не были в числе тех, которые мне сейчас отсчитали. Я все время несчитал мою кучу денег и только пригребал руками, а перед Афердовым тоже всевремя лежали деньги, и как раз сейчас подле моих, но в порядке и сосчитанные.Наконец, Афердова здесь знали, его считали за богача, к нему обращались суважением: все это и на меня повлияло, и я опять не протестовал. Ужаснаяошибка! Главное свинство заключалось в том, что я был в восторге.

— Чрезвычайно жаль, что я наверно не помню; но мне ужаснокажется, что это — мои, — проговорил я с дрожащими от негодования губами. Словаэти тотчас же вызвали ропот.

— Чтоб говорить такие вещи, то надо наверно помнить, а высами изволили провозгласить, что помните не наверно, — проговорил нестерпимосвысока Афердов.

— Да кто такой? — да как позволять это? — раздалось былонесколько восклицаний.

— Это с ними не в первый раз; давеча там с Рехбергом вышлатоже история из-за десятирублевой, — раздался подле чей-то подленький голос.

— Ну, довольно же, довольно! — восклицал я, — я непротестую, берите! Князь… где же князь и Дарзан? Ушли? Господа, вы не видали,куда ушли князь и Дарзан? — и, подхватив наконец все мои деньги, а несколькополуимпериалов так и не успев засунуть в карман и держа в горсти, я пустилсядогонять князя и Дарзана. Читатель, кажется, видит, что я не щажу себя иприпоминаю в эту минуту всего себя тогдашнего, до последней гадости, чтоб былопонятно, что потом могло выйти.

Князь и Дарзан уже спустились с лестницы, не обращая нималейшего внимания на мой зов и крики. Я уже догнал их, но остановился насекунду перед швейцаром и сунул ему в руку три полуимпериала, черт знает зачем;он поглядел на меня с недоумением и даже не поблагодарил. Но мне было всеравно. и если бы тут был и Матвей, то я наверно бы отвалил ему целую горстьзолотых, да так и хотел, кажется, сделать, но, выбежав на крыльцо, вдругвспомнил, что я его еще давеча отпустил домой. В эту минуту князю подали егорысака, и он сел в сани.

— Я с вами, князь, и к вам! — крикнул я, схватил полость иотмахнул ее, чтоб влезть в его сани; но вдруг, мимо меня, в сани вскочилДарзан, и кучер, вырвав у меня полость, запахнул господ.

— Черт возьми! — крикнул я в исступлении. Выходило, чтобудто бы я для Дарзана и отстегивал полость, как лакей.

— Домой! — крикнул князь.

— Стой! — заревел я, хватаясь за сани, но лошадь дернула, ия покатился в снег. Мне показалось даже, что они засмеялись. Вскочив, я мигомсхватил подвернувшегося извозчика и полетел к князю, понукая каждую секунду моюклячу.