Так говорил Заратустра - Фридрих Ницше

Заратустра заметил, что один юноша избегает его. И вот однажды вечером, проходя через горы, окружавшие город, который назывался «Пестрая Корова», он увидел этого юношу: тот сидел, прислонившись к дереву, и усталым взором смотрел в долину.

Заратустра дотронулся до дерева, у которого сидел юноша, и сказал:

«Если бы я захотел потрясти это дерево, охватив его руками, у меня не хватило бы на это сил.

Но ветер, который мы даже не можем увидеть, терзает его и гнет, куда хочет. Незримые руки гнут и терзают нас сильнее всего».

Юноша встал и проговорил в смущении: «Я слышу Заратустру, а только что я думал о нем».

Заратустра спросил:

«Чего же ты пугаешься? С человеком происходит то же, что и с деревом.

Чем настойчивее стремится он вверх, к свету, тем с большей силой устремляются корни его в глубь земли, вниз, во мрак — во зло.»

«Да, во зло! — воскликнул юноша. — Как же сумел ты раскрыть мою душу?»

Заратустра рассмеялся и ответил: «Иные души невозможно раскрыть: для этого их надо сначала выдумать».

«Да, во зло! — снова воскликнул юноша. — Ты сказал правду, Заратустра. Я перестал верить себе самому с тех пор, как устремился в высоту, и никто уже теперь не верит мне. Как же случилось это?

Слишком быстро меняюсь я: мое „сегодня“ опровергает мое „вчера“. Поднимаясь, я часто перепрыгиваю через ступени, и этого не прощает мне ни одна ступень.

Когда я наверху, я всегда чувствую себя одиноким. Никто не говорит со мной, холод одиночества заставляет меня дрожать. Чего же хочу я на высоте?

Как стыжусь я своего восхождения и того, что спотыкаюсь! Как насмехаюсь над своим тяжелым и частым дыханием! Как ненавижу летающих! Как устал я на высоте!»

Тут юноша умолк. А Заратустра взглянул на дерево, у которого они стояли, и сказал:

«Одиноко стоит это дерево на горе, высоко поднялось оно и над зверем, и над человеком.

И пожелай оно заговорить, не нашлось бы никого, кто бы понял его: так высоко оно вознеслось.

И вот оно ждет и ждет — чего же, право? В слишком близком соседстве с тучами живет оно: не ожидает ли оно первой молнии?»

Когда Заратустра сказал это, юноша воскликнул в сильном смятении: «Да, ты прав, Заратустра. Я желал своей гибели, стремясь в высоту, и ты — та молния, которой ждал я. Посмотри же, что сделалось со мной с тех пор, как пришел ты к нам: зависть к тебе сокрушила меня!» — так говорил юноша, горько рыдая. Заратустра же обнял его и увлек за собой.

И когда прошли они немного, так стал говорить Заратустра:

«Разрывается сердце мое. Яснее слов говорят мне глаза твои о грозящей тебе опасности. Еще не свободен ты — ты только ищешь свободы. Утомили тебя поиски твои и лишили сна.

В свободную высь стремишься ты, звезд жаждет душа твоя. Но и дурные влечения твои тоже жаждут свободы.

Эти дикие псы рвутся на волю; они лают от радости в своих подземельях, пока дух твой стремится разрушить все темницы.

Ты и сам еще узник, алчущий освобождения: мудрая душа у таких узников, но вместе с тем коварная и дурная.

Очиститься должен свободный духом, ибо много еще в нем тюремного мрака и гнили: око его должно стать чистым.

Да, я ведаю опасность, грозящую тебе. Но любовью и надеждой заклинаю тебя: не отказывайся от любви и надежды своей!

Пока еще знаешь ты благородство свое, чувствуют его и другие — те, кто не любит тебя и посылает злобные взгляды тебе вослед. Знай, что благородный у всех стоит поперек дороги.

Также и „добрым“ мешает он: когда же они и его называют добрым, то этим хотят устранить с пути.

Новое хочет создать благородный и новую добродетель. Старое хочет сохранить добрый, чтобы оно пребывало в целости.

Но не в том опасность для благородного, что он сделается добрым, а в том, что может стать наглецом, насмешником и разрушителем.

О, знал я благородных, потерявших высшую надежду свою. И вот теперь они клевещут на все высокие стремления.