Колычевская весна - Екатерина Васильевна Михеева

Но Василий не заводил разговора о женитьбе, и Наталье становилось грустно.

«Все они, мужики, одинаковы. Закинул удочку — сорвалась рыбка, ин ладно: другая клюнет. А что? — ревниво размышляла она. — За него любая пойдет».

* * *

Катерину привезли из больницы в начале апреля. Наталья выбежала за ворота встречать невестку и ужаснулась:

— И на кого ж ты похожа! Кости да кожа! — она расцеловала Катерину в бледные щеки и сама повела-ее в дом.

Скинув теплую шаль и пальто, Катерина прошла в комнату и склонилась над кроваткой, где лежала пухленькая смуглая Наташка, засунув кулак в рот. Увидев мать, она бессознательно улыбнулась, показывая маленький зубок на верхней десне, и стала пускать пузыри, задирая кверху толстые голые ножки.

— Выросла-то, не узнать!

Наталья обняла сноху и погладила по волосам.

— Жизнь долгая. Слезы побереги, дочка. Глянь-ко, какой я тебе отрез на костюм припасла!

Наталья до сих пор не заикалась о подарке, выжидала, как дело обернется.

Катерина перевела на свекровь сияющие счастливые глаза. Они стали еще голубее после болезни.

— Спасибо вам, мама. Задержала я вас. Как теперь с яслями-то?

— Успею до праздников. Долго ли стены покрасить! — ответила Наталья. — Давай вот поправляйся скорее.

Катерина была слишком слаба, и Наталья с тайной надеждой ухватилась за возможность пожить в Колычевке до мая. О доме она перестала беспокоиться. От квартирантов пришел ответ, что там все благополучно, с работы Наталью уволили, однако по возвращении примут на старое место.

А весна не думала торопиться. По утрам под застрехами повисали прозрачными длинными пальцами сосульки. Наталья была немного суеверна и приметлива: длинные сосульки — весна затяжная. И «Евдокия» стояла холодная, где там бычку из лужи напиться — курице глотка не нашлось. Значит, еще сорок морозов свое возьмут. Ночью зимний холод крепко цеплялся за землю, но в чистом, пахнувшем хвоей воздухе уже веяло весной. Солнце днем основательно припекало. Снег заметно осел, посерел, стал ноздристым, хрупким, точно стекло. К вспухшей посиневшей Тасуни отовсюду стремились бойкие мутные ручьи. Река продолжала дремать подо льдом, но чувствовалось: вот-вот она потянется, понатужится, взломает ледяной покров и зальет весенним бурливым потоком пробуждающиеся берега.

Колычевские молодухи с нетерпением ждали открытия яслей и поочередно заворачивали на стройку. Наталья не могла терпеть, когда без дела приходили посторонние, и гнала их малярной кистью.

— Идите, идите. Нечего буркалы пялить. Успеете. Налюбуетесь.

Она похудела. Это шло к ней, молодило. Движения приобрели девичью легкость и свободу. Иногда Наталье чудилось, будто вернулась прошедшая молодость, и хотелось подурачиться за компанию с ученицами. Ученицы попались смекалистые, быстро перенимали сноровку. Некрашеными оставались только полы.

И чем ближе подходил срок окончания работы, тем заметнее Наталья нервничала. Страх одиночества, зародившаяся сердечная привязанность, в которой она боялась признаться самой себе, захватывали ее сильней и сильней.

Она металась от одного решения к другому, по ночам плакала, проклиная свою горькую судьбу, а чуть свет бежала на стройку, надеясь встретить там Василия.

Из широкого окна яслей хорошо было видно как на противоположной стороне реки возводят фундамент для здания будущего вокзала, и Наталья с сожалением вздыхала. Придется ли ей когда-нибудь увидеть тот небольшой чистенький вокзальчик с крупными красивыми буквами по фронтону «ст. Колычевка»?

Рассказы Варвары о брате не выходили из головы. Да, скоро таким же шумным непрерывным потоком, как сама весна, пойдут мимо Колычевки поезда, груженые журбинским углем, степановским и колычевским лесом. Ради этого в 42 году пошли сюда, в таежные дебри, три советских человека и погибли…

Нет, они живут, живут в своем труде, что оставили в наследство Митрию, Катерине, Фроловым и всем людям.

Она, Наталья, должна уехать отсюда, но частица и ее труда тоже остается здесь. И как знать, не вспомянут ли ее колычевцы хорошим, добрым словом?

Однажды Наталья глубоко задумалась и не слыхала, как к ней подошел запыхавшийся Быков.

— Поговорить с тобой надо…

Наталья вздрогнула.

— Фу! Испугал ты меня, Вася, — само собой слетело с губ. Она вспыхнула. Василий бережно, ласково взял ее за плечи.

— В командировку на месяц уезжаю. Срочно вызвали. Пришел проститься. — Он жадно ловил Натальин взгляд. — Потому хочу знать твое мнение на мой счет.

Наталья прикрыла глаза густыми ресницами, чтобы Василий не разглядел ее радости. На душе стало необыкновенно просторно. Хотелось прижаться к нему и крикнуть так, чтоб все слышали: «Куда же я теперь от вас денусь?» Но пускай подождет, покуда она съездит домой. Крепче любить будет.

Осторожно освободившись от его рук, она ответила:

— Мнение мое определенное. Домой после праздников поеду. Время покажет, что и как.

И только тут окончательно поняла, что непременно вернется в Колычевку. Глубокие корни пустила проклятущая тайга в ее сердце. Теперь их не вырвать. И Наталья больше не задавала себе вопроса, какая сила кинула сюда в таежную глушь ее сына, невестку и других людей. Та сила была в ней самой. Она неудержимо затягивала Наталью в весенний водоворот жизни.

СОЛДАТСКАЯ КАСКА

Шла к концу первая смена. Сталевар Антон Ильич Озеров заканчивал кормление своей «семерки». Не один десяток мульд с ломом протолкнула уже в огненное жерло печи завалочная машина. И чего только не было в этих мульдах: поломанные игрушки, куски рельс, дырявые тазы, покореженная арматура… Изредка с Запада приходили составы с ломом, где попадались еще и трофеи-калеки. Здесь на рабочей площадке мартена железо завершало свой век, чтоб начать новую жизнь, новую службу.

Завалочная машина опрокинула в печь последнюю мульду. Машинист махнул Озерову рукой. Антон Ильич закрыл заслонку, и началась новая скоростная плавка.

Кипит, неистовствует в печи металл, рвется из щели пламя. Красные веселые блики мечутся по цеху и сливаются с потоками весеннего солнца, которое, пронизав стеклянную крышу, облило позолотой рокочущие вверху мостовые краны и снующие возле мартенов фигуры рабочих. Ловкие, загорелые от постоянной близости к огню, они кажутся совсем крошечными на фоне печей, что вытянулись по цеху в ряд почти на километр.

Ежедневно смотрел Антон Ильич со своего места на рабочих родного цеха и не мот наглядеться. Так привык, сжился с ними за полтора десятка лет, что кажется, и родился здесь.

Прогудело половина четвертого. Скоро и сменная бригада придет. Антон Ильич решил взглянуть, не осталось ли чего из лома на пороге печи, но его остановили несколько человек, спешивших от входа к «семерке».

— Что случилось, орлы?