Не расти у дороги... - Юрий Васильевич Селенский

Все это тянулось до тех пор, пока сквозь жалюзи окна не проникал осторожный, призывный свист. Теперь вздрагивала мамаша и начинала орать завидным басом:

— Я тебя спрошу, босяк, ты начнешь одеваться?

— Софа, что ты орешь, будто на тебя накатило? — спрашивал доктор жалобно. — Ты огрей этого байстрюка, но молча. Зачем тревожить соседей?

— А ты молчи, пиявка моей души!

Софья Борисовна срывала с сына одеяло и гремела на весь дом:

— Встань, персюк! Я к тебе говорю?

— Вставай, вставай, — хныкал из-под одеяла Левка, — что я, заклейменный? Еще рано, у нас училка заболела и не будет первого урока...

— Ты слышишь, Фима? Ему-таки еще рано?

— Боже, — с притворным ужасом отзывается папаша, — это не дом. Это — кагал! Левка, поганец! Вымучил ты всех! Тебя следует учить в хедере, соленой розгой! Нет, лучше веровкой!

Левка, услышав призывный свист, хватался за штаны. Застегивал он их только на верхнюю пуговицу, для вида бренчал рукомойником и засовывал за ремень штанов потрепанный учебник с вложенной в него тетрадью. Софья Борисовна спрашивала более мирно:

— Лева, почему все дети ходят в школу с ранцами и портфелями, с книгами в ремнях, а ты... Где твои учебники и портфель?

— Мама, вы же знаете, что по пятницам у нас только четыре предмета: изо, музо, физо и трудмет?

— Фима, ты понял? У него изо...

— Да, да, — ворчал отец, — теперь это так называют: рисование, музыка, физкультура и труд по металлу — такие уж теперь дисциплины. Так теперь учат. Так теперь надо.

— Я-таки дам ему дисциплину...

Пока Софья Борисовна подыскивала, чем бы огреть на дорогу сына, он уже скрывался за порогом. Оставшись наедине с мужем, она спрашивала грозно:

— Тебе есть дело до семьи? Мальчик на будущий год кончает первую трудовую ступень. Ты думаешь, что делать с ребенком дальше? Я к тебе тридцать три раза говорила, повлияй на мальчика. Что за дружбу он завел с этим голодранцем, который каждое утро свистает под окном? Ты видел, чтобы воспитанные дети свистали сквозь грязные пальцы?

— Софа, теперь такое всенародное воспитание. Теперь нет частных гимназий. Значит, так надо.

— Что надо? Сегодня он заводит дружбу со всякой шпаной, а завтра, не умывшись, залезет ко мне в сумку. Это тебе надо?

Доктор морщился, как от зубной боли, а зубы у него и на самом деле постоянно болели, и пресекал семейное собеседование:

— Софа, займись воспитанием детей сама и дай покой!

— О пиявка моей души! — жаловалась супруга, бренча рукомойником, и опять восклицала с негодованием: — Уже месяц, как не работает водопровод! Тридцать пять раз я ему говорю: приведи лудильщика, почини рукомойник... Нет, с него все, как с паршивого гуся...

Супруг натягивал одеяло на голову и стонал глухо, обреченно и жалобно. Теперь ему было не до сына, не до рукомойника и не до народного образования. Который день дантиста преследовал образ незнакомого человека, который остановил его на улице. Просто так, взял и остановил. Сказал: «Извините, но мне кажется...» И долго смотрел молча. Потом еще раз извинился и пошел дальше, не оглядываясь. Возможно предположить, что дантист рассуждал так:

«Лучше бы он оглянулся, спросил, который час, обругал или попросил в долг. А зачем же так? Зачем смотреть молча? Боже, зачем я снял эту треклятую квартиру? И вообще, это какой-то притон, а не город...»

За окном оживала улица. Трезвонила трамвайными звонками, громыхала тележными колесами и улюлюкала голосами извозчиков. Ах, как горько сожалел Ефим Евсеевич о том, что он так неосмотрительно покинул тихий Бердичев и бросился в бурный поток жизни, который прибил его к этому чужому, шумному и опасному берегу.

— Да, я забыла тебе сказать, — вновь начинала беседу супруга, — вчера приходила мадам Бендараки. Она рекомендует тебе очень серьезных и проверенных пациентов.

— А ты знаешь, — отвечал из-под одеяла Ефим Евсеевич, — кто теперь серьезный и кто проверенный? Теперь я не верю своим пациентам, а не только чужим людям.

— Не скромничай, Фима. Это ты кладешь все пальцы в рот своим пациентам, а тебе палец в рот не ложи. Разве теперь можно отказываться от серьезных пациентов? Не думай, что ты вечно будешь иметь частную практику. Мадам Прутман права, когда говорит, что мы заблуждались, думая, что НЭП — это новая политика, это недолговечная политика.

Пока дантист одевался, супруга трещала неумолчно, но Ефим Евсеевич был далек от ее болтовни.

Нет, не пациенты тревожили его. Пациентов он принимал только надежных и кредитоспособных, с финорганами поддерживал открытые и деловые отношения, золотой фонд, имевшийся у него в обороте, не вызывал подозрений. Но с некоторых пор он ощущал на себе чей-то пристальный взор. Вот так, ни с того ни с сего, но ощущал каждой клеткой, всеми фибрами души, как любил говорить его покойный швагер[5].

Правда, был еще золотой запасец, скрытый от финорганов на черный день, который неразумно было хранить в квартире. Но что, что делать в этом чужом городе, где каждый день чистят не только карманы, но и квартиры.

Если в человеческой душе и есть какие-то там неведомые фибры, то с этого дня они трепетали в душе Ефима Евсеевича, как листва под ветром. Ветер то затихал, то усиливался, и теперь, когда некто неизвестный остановил его неожиданно на улице и долго смотрел на него, не говоря ни слова, доктор безотчетно понял, что дело идет к неприятностям. Больше всего он боялся ограбления квартиры, что случалось тогда частенько.

3

Портняжка сидел, погруженный в воспоминания. Оконце, выходившее в темный и вонючий простенок, было почти на уровне земли. В него сквозил гнилостный, отдавший плесенью и землей ветерок. Но и это легкое дуновение будило отрадные воспоминания: вот он, сын преуспевающего варшавского коммерсанта Мишка Ставинский, одетый в русскую матроску с широким воротом и форменный беретик, который носят французские моряки, идет рядом с молодой, красивой дамой. Это было у моря? Да, он помнит хорошо подметенный пляж, какие-то полосатые тенты на кабинах и приятный ветерок, который играет разноцветными фестончиками этих тентов. Ах, какой острый, покалывающий щеки ветерок летит с моря на берег, как, косо скользя на крыло, мчатся против ветра чайки, и красивая дама — пани Ставинская, мать юного матросика — декламирует по-русски. Да, его мать русская дворянка, и она поклоняется стихам Ахматовой:

Звенела музыка в