Крутоярск второй - Владимир Васильевич Ханжин

— Какая красота новые трамваи! Стекла огромные…

В цех вошли Овинский и Сырых. Рита умолкла и улыбнулась украдкой.

Виктор Николаевич любил заглядывать в этот уголок депо. У арматурщиков всегда чисто. Обитый оцинкованным железом верстак, трое слесарных тисков, аппарат для испытания инжекторов и даже жестяные банки на окне, в которых росли цветы, — все было начищено, надраено: казалось, пылинки не найдешь. Не цех — лаборатория. Арматура паровозного котла — инжектор, краники, водомерные стекла — легковесна; снял, вытер и неси себе в цех. Не то что какой-нибудь дышловый механизм, в котором есть такие детали, что не только не утащишь, с боку на бок не перевернешь. Ремонтировать их приходится чаще всего прямо возле паровоза, в цехе разборки. А паровоз, известное дело, — уголь, пар, смазка; как его ни вылизывай, все равно грязи натащит.

В цехе Овинский продолжил начатый с Сырых разговор, подключив к нему Добрынина. В первый момент Максим Харитонович держался с Сырых более чем благодушно. Он вообще удивил сегодня Овинского — возбужден, шутит, хохочет; глаза прячет, но, если покажет, словно живыми огоньками сверкнет.

Разговор обострился, когда Сырых сказал другу, что пока будет помогать Тавровому по части снабжения.

— Значит, чиновником по особым поручениям при начальнике депо? — заметил Максим Харитонович.

— Предложи что другое, коли знаешь, — огрызнулся Сырых.

— Предложу, — без прежнего добродушия, с ехидцей, с кипяточком откликнулся Добрынин. — Приемная у Таврового пока пуста, дверь в кабинет некому открывать. Наймись.

— Ты это что, Максим? Ты что себе позволяешь? Совести у тебя нет.

— Совести нет? — Добрынин дернул плечами. — А без дела болтаться совесть есть?

У них у обоих, и у Добрынина и у Сырых, была эта привычка — подергивать плечами. Первый делал это, когда был с кем-нибудь не согласен, то есть как раз в те моменты, которые случались у него довольно часто. Максим Харитонович коротко, быстро подбрасывал угловатые энергичные плечи, вслед за чем обрушивал на собеседника свои прямолинейные и запальчивые, как всегда, возражения. Семен же Корнеевич подергивал плечами в моменты замешательства, растерянности или испуга, то есть тоже как раз в те моменты, которые случались у него довольно часто. Обычно никаких слов за этим его движением не следовало.

У обоих эта их манера по внешнему своему рисунку напоминала манеру Лихошерстнова ни с того ни с сего делать вдруг резкое, выразительное движение корпусом — словно сбрасывать с себя что-то. Очевидно, еще в молодости Максим и Семен скопировали своего друга, а возможно, сразу все трое стали подражать кому-нибудь.

— Говорю тебе, пока по снабжению помогать буду.

— А потом?

Сырых замялся. Овинский пояснил за него:

— Начальник депо Семена Корнеевича в председатели месткома метит.

Добрынин усмехнулся. Повернувшись к верстаку, взял детали краника. Проворно заработав пальцами, произнес отчетливо:

— Болтаешься ты, Семен, как щепа в проруби.

Сырых вспыхнул:

— Виктор Николаевич, укажите ему!

Овинский задумчиво потер рукой темя.

— Говорят, вы, товарищ Сырых, в свое время отличным слесарем были. Равнялись на вас. Почему бы вам не вернуться к своему делу?

— Во! — Добрынин быстро, всем корпусом повернулся к Овинскому. — В самую точку, Виктор Николаевич, в самую точку!

— Так почему? — повторил секретарь партбюро.

Теперь пришла очередь Сырых дернуть плечами. Как всегда, за этим движением не последовало никаких слов. Только выражение возмущения и обиды на лице сменилось выражением растерянности, почти испуга.

— Послушай, что я тебе скажу, Семен, — снова вмешался Добрынин, он положил на верстак полусобранный краник. Вспомнив о дочери, невольно покосился в ее сторону. Но Рита нимало не смутилась. Даже не попыталась сделать вид, что не замечает недовольство отца. Когда секретарь партбюро и Сырых пришли в цех, она направилась было к двери, но, едва заслышав начало разговора, навострила уши. Теперь она тем более не собиралась покидать позицию. Любопытствующие чертики так и прыгали в ее глазах. — Сколько ты должностей переменил? — продолжил Максим Харитонович, так и не выставив дочь из цеха — оттого ли, что был обезоружен дерзостью ее ответного взгляда, оттого ли, что решил, что ей не повредит послушать. — Пальцев на руках мало, чтоб сосчитать. Небось, если разуться, все равно не хватит.

— Сам я, что ли, — отозвался Сырых. — Вверху решают.

— А ты что, неодушевленный предмет? Есть у тебя самолюбие? Гордость у тебя есть?

— Я коммунист, Максим. Куда направят, там и выполняю свой долг.

Добрынин дернул плечами:

— Ты брось, брось такие слова зазря употреблять. Выполнение долга называется — более года на одном месте не сидишь.

— Да виноват я, что ли! Должен я жить, в конце концов?

— Кто тебе жить не дает?

— Что же, не работая жить?

— А разве я не работаю?.. Кем ты был, Семен, и кем стал! Выдвинули тебя, дурака, однажды в начальство, сделали ошибку. С Лихим не ошиблись, а с тобой ерунда получилась. Ошибку сделали, а поправить никак не поправят. Держат тебя, кто жалеючи, а кто по глупости либо халатности. Или еще хуже — кому-нибудь выгодно около себя такого деятеля иметь. А ты и довольнешенек. Привык. Трешься среди начальства — вроде и сам что-то значишь. А ведь когда-то в самом деле значил, Семен! Ты прислушайся, прислушайся, что тебе Виктор Николаевич советует. Самый почетный выход для тебя.

Но Сырых не ответил другу; даже не глянув на него, вышел.

Максим Харитонович в сердцах махнул рукой, повернулся к верстаку и, взяв полусобранный краник, принялся ввинчивать одну деталь в другую. В наступившей тишине было слышно, как, тоненько и бойко поскрипывая, трется резьба о резьбу.

— Обиделся… — произнес в раздумье Виктор Николаевич.

— Дураки всегда обидчивы, — отозвался Добрынин. — А ведь хороший мужик. Трудяга. И честен необычайно, копейки зря не присвоит… Ладно, поглядим, что дальше будет. Вы от него не отступайтесь, Виктор Николаевич!

— Постараюсь… А я к вам с новостью. Сдавайте ваши краники-винтики. Есть задачи поважнее.

— Какие? Где?

— У Булатника.

— На дизеля?! В цех топливной аппаратуры?

— Туда.

— Ну и день сегодня! Стойте, а Тавровый?

— Согласовано.

— Ах ты маш-кураш!

Булатник, присев возле сварной металлической конструкции, зачищал напильником углы. Конструкция эта была станиной будущего стенда для испытания топливных насосов дизеля. По расчетам Булатника, его стенд должен быть много точнее в действии и портативнее, чем те, что уже были в других тепловозных депо страны. Гена задумал его на принципиально новой основе: те стенды позволяли установить вес топлива, проходящего через насос, а стенд Булатника — объем. Впрочем, для создания стенда Гена ничем, кроме только что сваренной станины да своих замыслов, пока не располагал. По этой причине в голове и в душе его царило полнейшее расстройство. Было то страшно тревожно и больно за судьбу