Пан Володыёвский. Огнем и мечом. Книга 3 - Генрик Сенкевич

Заглобе и Володыёвскому при этих словах его тотчас же вспомнился прежний Кетлинг, с его светскими манерами, и они принялись снова его тискать, и, когда уже вдосталь выразили дружеские свои чувства, старый шляхтич спросил:

– А что, у неземного этого существа не случился ли часом этакий земной casus[122], что ногами брыкается и пальцем в носу ковыряет?

– Бог дал нам сына! – ответил Кетлинг. – А нынче вот опять…

– Я заметил, – прервал его Заглоба. – А у нас тут все по-старому!

При этих словах он вперил здоровый свой глаз в маленького рыцаря, и тот быстро задвигал усиками.

Дальнейший разговор был прерван появлением Кшиси; встав в дверях, она объявила:

– Баська вас просит!

Все тут же направились в покойчик, и там все началось сызнова. Кетлинг целовал руки Басе, Володыёвский – Кшисе, и все с любопытством вглядывались друг в друга, как и положено людям, которые давно не виделись.

Кетлинг почти не изменился, только волосы были коротко острижены, и это молодило его; зато Кшися, сейчас во всяком случае, изменилась очень сильно. Куда девалась давняя ее хрупкость и стройность; лицо побледнело, и пушок над верхней губой казался темней. Прежними были лишь прекрасные глаза с необычайно длинными ресницами и спокойствие во всем облике. Но черты лица, некогда столь привлекательные, утратили тонкость. Это, правда, могло пройти; но Володыёвский, глядя на нее и сравнивая со своей Баськой, невольно говорил себе: «Боже! Как мог я любить эту, когда обе они были рядом? Где были мои глаза?»

Напротив, Баська показалась Кетлингу очаровательной. Очень хороша она была с льняной своей прядкой, падающей на брови; кожа, утратив румянец, стала после болезни подобна лепестку белой розы. Нынче, однако, личико ее слегка разрумянилось от радости и ноздри раздувались. Она казалась совсем юной, почти подросток – на первый взгляд, лет этак на десять моложе Кшиси.

Но под действием ее красоты чуткий Кетлинг стал с еще большей нежностью думать о жене, ощущая себя виноватым перед нею.

Женщины поведали друг другу все, что за столь короткий срок можно было поведать, и теперь вся компания, усевшись у Басиного ложа, предалась воспоминаниям о давних временах. Но разговор как-то не клеился, материя была щекотливая: из-за прежних конфиденций Михала с Кшисей, и его былого равнодушия к обожаемой ныне Басе, и всякого рода обещаний, и всякого рода печалей. Время, проведенное в доме Кетлинга, сохранило очарование и оставило по себе благодарную память, но говорить о том было как-то неловко.

Вскорости Кетлинг переменил разговор.

– Чуть было не забыл, – сказал он, – мы по дороге заехали к супругам Скшетуским, они две недели не отпускали нас и так принимали, что и на небесах, кажется, лучше не бывает.

– Боже милостивый, как поживают Скшетуские? – вскричал Заглоба. – Вы и его самого дома застали?

– Застали, он на побывку с тремя старшими сынами от пана гетмана приехал, они в войске там служат.

– Скшетуских я со времени нашей свадьбы не встречал, – сказал маленький рыцарь. – Стоял он с хоругвью в Диком поле, и сыны с ним вместе были, да как-то не пришлось свидеться.

– Там чрезвычайно скучают по вашей милости! – сказал Кетлинг, оборотясь к Заглобе.

– А уж я-то как скучаю! – ответил старый шляхтич. – Вот ведь какое дело: тут сижу – по ним тоскую, туда поеду – по этой вот касаточке сохну… Такова уж жизнь человеческая, не в одно, так в другое ухо дует… А горше всех сироте – было б свое, к чужому не прикипел бы.

– Тебя, сударь, и родные дети больше нас не могли бы любить, – сказала Бася.

Заглоба обрадовался, отбросил печальные мысли и тотчас обрел обычную свою жизнерадостность; посопев, он изрек:

– Ну и глуп же я был тогда у Кетлинга, и Кшиську, и Баську вам сосватал, а о себе и не подумал! Было еще время… А признайтесь-ка, – оборотился он к женщинам, – вы обе небось меня бы предпочли.

– Само собой! – вскричала Бася.

– Елешка Скшетуская тоже в свое время меня бы выбрала. Ха! Что поделаешь. Вот это, я понимаю, женщина степенная, не бродяжка какая-нибудь, что татарам зубы вышибает! Здорова ли она?

– Здорова, да только озабочена немного, у них двое средних из школы в Лукове в войско бежали, – ответил Кетлинг. – Скшетуский, тот рад-радешенек, что в подростках этакая удаль, но мать есть мать!

– А много ли там детей? – со вздохом спросила Бася.

– Мальчиков двенадцать, а теперь пошел прекрасный пол, – ответил Кетлинг.

– Над домом этим благословенье Божье! – заметил Заглоба. – Я их всех, что твой пеликан, собственной плотью вскормил… Ужо средним-то уши надеру! Коли приспичило им бежать, пускай бы сюда, к Михалу, бежали… Стойте-ка, это, должно, Михалек с Яськом тягу дали? Их там тьма-тьмущая, сам отец имена путал. А ворон на полмили окрест не увидишь, всех, шельмецы, из охотничьих ружей перебили. Да, другой такой женщины в мире не сыщешь! Я ей, бывало, скажу: «Елешка! Сорванцы у меня подросли, нового бы надобно!» Фыркнет она на меня, а к сроку – нате вам, готово! Вообразите, до чего дело дошло: не может, к примеру, какая-нибудь баба в округе разродиться, тут же к Елешке – одолжите мол, одежку, и, Богом клянусь, помогало!..

Все подивились, замолкли даже, и тут молчание нарушил вдруг маленький рыцарь:

– Слышишь, Баська?

– Не надо, молчи! – ответила Бася.

Но Володыёвскому пришли в голову разные хитрые мысли, как бы это разом двух зайцев убить, и он заговорил, как бы невзначай, и о чем-то самом что ни есть обыкновенном:

– Ей-богу, стоило бы навестить Скшетуских! Его, правда, не будет, он к гетману направится, но она-то женщина рассудительная, не в ее привычках судьбу искушать, дома, стало быть, останется.

Тут он поворотился к Кшисе:

– Весна близится, пора прекрасная. Нынче Баське рано еще, но чуть позднее я бы, право, не стал противиться, из дружеского хотя бы долга. Заглоба вас обеих туда бы отвез, а осенью, когда тут успокоится, и я бы вослед за вами двинулся…

– Превосходная мысль! – вскричал Заглоба. – Я все равно должен туда ехать, сколько можно черной неблагодарностью им платить? Фу-ты, стыд какой, словно и забыл вовсе, что они существуют на свете!

– Что скажешь, сударыня? – спросил Володыёвский, пристально глядя Кшисе в глаза.

Но та неожиданно ответила с обычным своим спокойствием:

– Я бы и рада, да невозможно это, я в Каменце с мужем останусь, ни за что его не брошу.

– Боже, что я слышу! – вскричал Володыёвский. – Ты, сударыня, в крепости хочешь остаться, а она, без сомнения, осаждена будет, и при том не знающим милости врагом. Добро бы еще с политичным каким неприятелем война предстояла, но тут-то ведь с варварами будем дело иметь. Ты, сударыня, знаешь ли, что такое завоеванный город? Что такое турецкий или татарский плен? Просто ушам своим не верю!

– И все же иначе никак невозможно! – ответила Кшися.

– Кетлинг, – в отчаянии вскричал маленький рыцарь, – ты настолько уже под каблуком? Бога побойся, человече!

– Размышляли мы долго, – сказал Кетлинг, – и на том порешили.

– И сын наш уже в Каменце, под присмотром свойственницы моей. А что, разве Каменец не устоит?

Тут Кшися устремила вверх свои безмятежные глаза:

– Бог турка сильнее, он доверия нашего не обманет! А я мужу присягала, что до самой смерти его не покину, так что место мое при нем.

Маленький рыцарь ужасно сконфузился, он совсем иного ожидал от Кшиси.

А Бася, с самого начала разговора смекнувшая, куда клонит Володыёвский, улыбалась лукаво; глянув на него, она сказала:

– Слышишь, Михал?

– Баська! Молчи, ни слова! – в чрезвычайном замешательстве вскричал маленький рыцарь.

И стал бросать отчаянные взгляды на Заглобу, от него ожидая спасения, но этот предатель поднялся вдруг и сказал:

– Надо бы и об угощении позаботиться, словами сыт не будешь.

И вышел из комнатки.

Михал выбежал следом и заступил ему дорогу.

– Ну и что теперь? – спросил Заглоба.

– Ну и что?

– Чтоб ее, эту Кетлингову супругу! Боже