Двое в Барселоне - Анна Берсенева

И здесь – в постели, в любви, как в каждом своем поступке – он умел миновать границу, умел незримым делать последний переход. Аля не думала ни о чем, отдаваясь его воле, но все происходило так, как она хотела.

Волна вдруг прошла по всему его телу, плечи вздрогнули; Але показалось, ток пробежал по каждому волоску на его груди. Андрей не произнес ни слова из тех, которые обычно произносят мужчины – «сейчас кончу», что-нибудь еще предупреждающе-грубое, – но она почувствовала, как ее захлестнуло таким мощным, таким завершенным всплеском страсти, который ни с чем нельзя было перепутать и о котором не надо было предупреждать.

Аля вскрикнула, сладкая судорога скрутила ее, взметнула ноги и руки – и она обвила собою его вздрагивающее тело, губами прильнув к его губам.

– Алька, пойду в ванную, – сказал Андрей, осторожно высвобождая руку из-под ее головы. – Тебе уже противно, наверное: липкий, потный, неумытый…

– Не очень противно, – засмеялась она, открывая глаза. – Даже возбуждает.

– Умоюсь, может, тоже неплохо будет, – улыбнулся он, вставая. – Ты поспи еще, если хочешь.

– С тобой поспишь, – сказала она ему вслед.

Аля счастливо вытянулась на сбитой постели, почувствовала, как хрустнули гудящие косточки. Любовная истома еще отдавалась в ней, и даже комнату она оглядывала сквозь эту истому.

Ночью ведь она вообще ничего не видела, ей ни до чего было. Они и говорили-то ночью немного: без слов пробивались друг к другу сквозь едва не вставшую между ними стену и разрушали ее, разрушали страстью, любовью, желанием… И слова были сбивчивые, обрывистые, но понятные им обоим больше, чем длинные речи.

Она помнила только, как пили холодное шампанское; оказывается, Андрей купил его в том кафе на Рамблас. Аля когда-то несколько раз пила знаменитое французское «Dom Perignon» в московских ресторанах и сразу поняла, что это, из запотевшей бутылки с надписью «Codorniu» на этикетке, ничуть не хуже.

– Даже лучше, – улыбнулся в полумраке Андрей. – Наше лучше!

И она почувствовала пузырьки шампанского на его губах, когда он поцеловал ее.

И вот теперь Аля обводила комнату взглядом, пытаясь понять: как он живет здесь, что делает?

Комната была многоугольная, с большой колонной посередине, которая, кажется, поддерживала высокий потолок.

Аля только сейчас заметила, что стены, показавшиеся ей просто светлыми, на самом деле разных цветов – светло-зеленая, нежно-лиловая, цвета слоновой кости. Пастельные тона так точно сочетались друг с другом, что усиливали ощущение бесконечного, от стены до стены, от пола до потолка, пространства.

Вчера Андрей зажег серебристо-белый, похожий на одуванчик торшер на высокой тонкой ножке. Теперь Аля заметила, что источников вечернего света, маленьких лампочек, в комнате много, и все они искусно размещены в разных местах: на потолке, на стенах, на полу – как светлячки в лесу.

В этой комнате совершенно не чувствовалось уюта. Вернее, беспорядка-то не было, но не чувствовалось того пошловатого удобства, которое умеют создавать для себя внимательные к мелочам мужчины.

Аля даже улыбнулась: она словно увидела воочию, как Андрей сделал эту комнату именно такой – как будто одним широким взмахом. Невозможно было понять, чего здесь больше, пустоты или простора.

Часть комнаты была отделена огромным, от пола до потолка, книжным стеллажом; Аля издалека разглядела корешки с латинскими и русскими буквами. Прямо в стеллаже были сделаны застекленные просветы – вроде окон, – и в этих просветах размещалось множество разных предметов, похожих на макеты каких-то невероятных спектаклей.

Аля увидела африканские маски, выглядывающие из-за стекла, керосиновую лампу, бутылку в паутинном гнезде, огромный, необыкновенной формы фиолетовый кристалл и тряпочного шута в колпаке с серебряными бубенчиками.

Сквозь эти прозрачные окна, между фигурками и масками, можно было разглядеть часть комнаты у окна, отделенную стеллажом. Там стоял огромный кульман – Аля еще в детстве видела такие, только поменьше, в папином проектном институте, – и были разбросаны по полу чертежи и рисунки. В той части комнаты как раз царил полный беспорядок, и, надо признать, она очень удачно скрывалась за книгами.

В другом углу росло в большой, такой же белой, как пол, кадке лимонное деревце с темными глянцевыми листьями. Деревце было совсем тоненькое, но все усыпанное белыми цветами и маленькими желтыми лимонами.

Но главное внимание приковывали к себе картины. Они висели на всех стенах, кроме той, которая состояла из створчатых окон. Аля не могла понять, кем написаны эти картины: слишком уж они были разные. Она переводила взгляд с тихих, подернутых туманом пейзажей на яркие натюрморты, на какие-то удивительно красивые линии и пятна, снова на пейзажи, но уже другие, залитые ослепительным светом.

– Это ты рисовал? – спросила она, услышав, что Андрей вошел в комнату.

Он надел только полотняные «бермуды», низко сидящие на его нешироких бедрах, а голые плечи были мокрыми и волосы потемнели от воды.

– Что? – спросил он. – А! Кое-что я, но мало. Я ведь рисовать не умею, – улыбнулся он. – Домики только.

– А кто же? – удивилась Аля.

– Друзья дарили. И картины, и маски вон те. Кто приезжал, тот и дарил. У меня здесь все друзья перебывали, работали многие… А что здесь мое, как ты думаешь?

Аля еще раз обвела глазами картины. Все они были хороши – и пейзажи, и пятна, и линии. Она уже хотела сказать, что не так хорошо разбирается в живописи, чтобы определить его манеру, – как вдруг взгляд ее наткнулся на картину, которая могла быть написана только Андреем. Она даже засмеялась от своей неожиданной догадки.

– Вот эта, – показала Аля. – Вот эта, где ежик!

– Думаешь, это ежик? – удивился Андрей. – А мне казалось, я какое-то непонятное существо изобразил. Вообще-то она называется «Грачи прилетели».

Перепутать авторство было просто невозможно, хотя Аля и сама не могла объяснить, как она об этом догадалась.

Чистота создавшего эту картину сознания была совершенно детской.

На ней было нарисовано огромное осеннее поле в клочках желтой, зеленой и палевой травы, по небу летели листья и птицы, а посреди поля стояло одинокое существо, которое она назвала ежиком. Может быть, конечно, это был и не ежик, но волосы у него на голове топорщились, как длинные иголки, и тянулись к небу, к листьям и летящим птицам, но никак не могли дотянуться, и лицо у него поэтому было грустное.

– А почему «прилетели»? – засмеялась Аля. – Это же осень!

– Ну и что? Осень – а они прилетели.

– А это?.. – вспомнила Аля, оборачиваясь к фотографии над кроватью.

– А это оно и есть, – улыбнулся Андрей. – Творенье рук и сердца. Любимое мое строение то есть. Вот это, в центре, –