Звезды смотрят вниз - Арчибальд Кронин

— Не знаю, — сказал он с горечью. — Дела хороши. Уголь продаём по пятидесяти шиллингов за тонну.

— Нет, ты не об этом думал, — возразила она с внезапно проснувшимся любопытством. — Я хочу, чтобы ты мне правду сказал, Артур. В последнее время ты такой странный, на себя не похож. Расскажи мне, милый, и, может быть, я сумею тебе помочь.

Он повернулся к Гетти, сквозь горечь пробилось тёплое чувство. Ему захотелось сказать ей, освободиться от ужасной тяжести, угнетавшей его, раздавившей его душу. Он сказал тихо:

— Я не могу забыть о том, что случилось в «Нептуне».

Гетти пришла в замешательство, но ничем этого не выдала. Она сказала, словно утешая огорчённого ребёнка:

— Почему же, Артур, милый?

— Потому что я уверен, что это несчастье можно было предотвратить.

Она смотрела в его печальное лицо почти с отчаянием, чувствуя что ей надо, наконец, разгадать до конца эту раздражающую загадку.

— Тебя что-то не на шутку мучает, Артур, милый. Может быть, ты всё же расскажешь мне?

Он посмотрел на Гетти и отвечал медленно:

— Я считаю, Гетти, что жизнь всех этих людей была напрасно загублена. — Он замолчал. К чему говорить? Всё равно она никогда не поймёт. Но Гетти смутно догадывалась о навязчивой идее, сжигавшей его мозг. Она взяла его за руку, желая успокоить, и сказала мягко:

— Даже если так, Артур, не лучше ли забыть об этом? Это было так давно. И всего сто человек. Что это по сравнению с тысячами храбрых, убитых на войне? Вот о чём тебе не надо забывать, милый Артур! У нас война. Мировая война. Это не то, что пустяковый несчастный случай в шахте!

— Нет, это всё равно, — возразил он, сжимая рукой лоб. — Это совершенно то же самое. Я не могу смотреть на это иначе. В моей голове одно неразрывно связано с другим. Людей на войне губят совершенно так же, как людей в шахтах, бесполезно, возмутительно. Несчастный случай в «Нептуне» и война — для меня одно и то же. Одно великое массовое избиение.

Теперь Гетти овладела положением и, минуя запутанные лабиринты, куда увлекал её Артур, пошла прямо к цели. Она по-своему была привязана к Артуру. Но она была практична и гордилась этим. И желала Артуру добра.

— Я так рада, что ты мне рассказал, Артур, — сказала она стремительно. — Ты себя замучил до смерти — и все из-за пустяков. Я замечала, что ты в последнее время какой-то странный, но мне и в голову не приходило, что из-за этого. Я думала… нет, я просто не знала, что и думать.

Он мрачно посмотрел на неё.

— Что ты думала? Говори прямо.

— Видишь ли… — Гетти замялась. — Я думала, что ты, должно быть… что ты не хочешь идти на войну.

— Я и не хочу, — сказал Артур.

— Нет, я думала… Я думала, Артур, милый, что ты боишься идти.

— Может быть, и боюсь, — вяло отозвался Артур. — Может быть, я трус… почём я знаю!..

— Глупости! — возразила Гетти решительно и погладила его руку. — Просто ты довёл себя до полного расстройства нервов. С самыми храбрыми это бывает. Вот, например, Алан говорил мне, что перед тем, как он так отличился и получил крест, он был в настоящей панике. Теперь выслушай меня, дорогой мой. Ты слишком много думал и волновался. Тебе полезно будет для разнообразия начать действовать. Давно пора мне прибрать тебя к рукам.

Взгляд её стал пытливым. Она улыбалась, прелестная, уверенная в себе, в сознании своей женской прелести и своих чар.

— Ну, слушай, глупый мой, родной мальчик! Помнишь то воскресенье в Тайнкасле, когда ты хотел, чтобы мы обручились, а я сказала, что оба мы слишком молоды?

— Да, — медленно отвечал Артур, — я этот день помню. Меня никакая суета не заставит его забыть.

Она подняла на него глаза с чёрными зрачками и принялась нежно гладить его руку.

— Ну, так вот, Артур… всё было бы иначе, если бы ты вступил в армию.

Артур сразу внутренне сжался. Вот оно, то, чего он страшился. Оно пришло к нему под ненавистной маской нежности! Но Гетти не заметила порыва отвращения, под влиянием которого Артур стал холоден и нем. Она была увлечена собственным чувством, — и чувство это было не любовь, а любование своей самоотверженностью. Она придвинулась к Артуру и прошептала:

— Ты знаешь, что я тебя люблю, Артур. С самого детства люблю. Почему бы нам не обручиться и не покончить со всеми этими глупыми недоразумениями? Ты тревожишь отца, тревожишь всех, в том числе и твою бедную маленькую Гетти. Ты чувствовал бы себя гораздо, гораздо счастливее в армии, я в этом уверена. Мы оба были бы счастливы, и для нас настало бы чудесное время.

А он всё молчал, и только, когда Гетти подняла немного раскрасневшееся личико с трогательно разметавшимися по щекам прядями гладких белокурых волос, ответил сухо:

— Не сомневаюсь, что это было бы чудесно. Но, к несчастью, я решил в армию не вступать.

— О нет, Артур! — вскрикнула Гетти. — Не можешь ты говорить это серьёзно.

— Я говорю совершенно серьёзно.

Первым её движением был испуг. Она сказала торопливо:

— Нет, послушай, Артур. Пожалуйста, выслушай. Ведь это не так просто, как ты думаешь. Тут выбирать не приходится. Скоро объявят обязательный призыв. Я это знаю наверное. Слышала в штабе. Призовут всех от восемнадцати лет до сорока одного, кроме тех, кто будет освобождён. А я не думаю, чтобы тебя освободили. Для этого твой отец должен был бы дать заключение, что ты необходим на руднике.

— Пускай отец мой делает, что ему угодно, — отвечал Артур тихо и злобно. — Я вижу, что вы с ним вели разговоры насчёт меня…

— Пожалуйста, Артур, ради меня сделай это, — попросила она. — Пожалуйста!

— Не могу, — возразил он с твёрдой решимостью.

Лицо Гетти ярко покраснело от стыда. Стыда отчасти за Артура, но больше всего за себя. Она отдёрнула руку. Чтобы выиграть время, повернулась спиной к Артуру и сделала вид, будто поправляет причёску, потом сказала уже совершенно другим тоном:

— Надеюсь, ты понимаешь, как ужасно для меня быть невестой человека, отказавшегося сделать единственный порядочный поступок, который от него требуется!

— Извини, Гетти, — сказал Артур вполголоса, — но неужели ты не понимаешь…

— Молчи! — с бешенством перебила она его. — Никогда в жизни меня ещё так не оскорбляли. Никогда. Это… Это неслыханно. Не воображай, что я так уже влюблена, чтобы все это терпеть. Я делала это только ради твоего отца. Он настоящий мужчина, а не только жалкое подобие мужчины, как ты. Так больше продолжаться не может. Я не могу больше иметь с тобой ничего общего.

— Хорошо, — сказал он едва слышно.

Желание сделать ему больно говорило в ней теперь почти так же сильно, как прежде потребность самопожертвования. Она яростно закусила губу.