Империи песка - Дэвид У. Болл

Мусса спал, слегка похрапывая. На соседней кровати лежал Поль. Шторы были отдернуты, и луна заливала комнату неярким светом. Жюль остановился у кровати сына. Он смотрел на Поля, на спутанные светлые волосы, разметавшиеся по подушке, на лицо, бывавшее таким выразительным и при этом остававшееся по-детски невинным. Жюль чувствовал, что теряет самообладание. Душевная боль сдавила горло. Он хотел разбудить Поля и поговорить с сыном, но знал, что не найдет нужных слов. Пусть спит. Жюль наклонился и осторожно откинул волосы со лба Поля. Хотел было поцеловать, однако не стал. Он долго стоял у кровати, борясь с собой, затем повернулся и беззвучно подошел к двери. Взялся за ручку, помедлил, словно решая, не вернуться ли к кровати сына, но потом расправил плечи, вышел, прикрыв дверь за собой.

В конюшне он оседлал старого жеребца, некогда норовистого и горделивого, но с годами утратившего пыл. «Как и я», – подумал Жюль. Все действия были привычными, и он совершал их не задумываясь. Попона, седло, подпруга – он проверял и перепроверял каждый предмет, чему учил и многих своих солдат. Закончив седлать, Жюль вывел коня наружу, легко вскочил в седло и поправил саблю. Конь со всадником медленно покидали пределы шато. Жюль знал здесь каждое дерево, каждую крышу, каждый клочок земли. Он всегда любил родовое гнездо де Врисов. Не важно, что у него не было прав владения. Шато все равно принадлежало ему.

Когда Жюль проезжал через Булонский лес, восточный край неба начал розоветь. Он ехал быстро, желая добраться до цели, пока еще темно. Он миновал военные лагеря с полусонными часовыми, молча глядевшими ему вслед. Двигаясь рысью, Жюль оставил позади Нёйи, Вилье и Сент-Уэн, а близ Сен-Дени обогнул внушительный Форт-де-л’Эст. Когда он подъехал к внешней границе французских войск, дорогу ему преградил одинокий часовой, удивленный, почему это полковник появился здесь в столь ранний час, и еще более удивленный направлением, в котором тот двигался.

– Господин полковник, туда нельзя, – нервно произнес солдат. – Эта дорога полностью закрыта для движения. Приказ коменданта.

– Прочь с дороги, рядовой! – ответил полковник, и парень, услышав по-настоящему властный голос, молча поднял шлагбаум.

Жюль проехал, не сбавляя скорости. Потом он свернул с дороги и поскакал вдоль земляных укреплений, старых артиллерийских лагерей и пустых полей. Вокруг не было ни души. Тишина показалась ему зловещей. Никто уже не отваживался бродить в этих местах.

Солнце почти взошло, когда Жюль остановился и достал бинокль. Медленно оглядев горизонт, он нашел то, что нужно: крестьянский дом, со всех сторон окруженный невысокими укреплениями. В бинокль он отчетливо видел часового в шлеме, сидевшего спиной к стене. Жюль долго наблюдал за часовым. Тот не шевелился. Спал. «Гордость пруссаков», – подумал Жюль. Он убрал бинокль, измерил угол солнца и точно рассчитал, где оно взойдет, чтобы извлечь из этого максимальную пользу. Он вынул саблю, наклонился и потрепал коня по шее. Так Жюль всегда делал перед битвой, успокаивая нервы животного и сообщая, что все будет хорошо.

– Мы с тобой – маленький полк, – сказал он. – Будем сражаться вдвоем и на совесть.

Жюль замер в седле, прямой, как стрела. Закрыв глаза, он вдохнул утренний воздух и улыбнулся. Первые лучи восходящего солнца осветили легкие облачка на горизонте, окрасив их в розовые тона. Спина ощутила приятное тепло. Солнце будет у него за спиной, сверкая врагам прямо в глаза. Он смотрел, как осветилась крыша дома. Свет опустился ниже и заиграл на шлеме часового.

Жюль яростно пришпорил коня. Старый жеребец покачнулся, но двинулся вперед. Рысью, а затем и галопом они помчались по равнине, набирая скорость.

– Оружие на изготовку! – приказал себе Жюль, произнося эти слова как молитву кавалериста перед боем; конские копыта глухо стучали по рыхлой земле. – Всем сомкнуть ряды!

Жюль странным образом отрешился от себя, словно был наблюдателем, а не участником. Он испытывал легкость птицы в полете, чувство парения.

– Свести колени, сапог к сапогу! – (Стена укрепления была уже почти рядом.) – Наметить цель!

Жюль вскинул саблю, и в этот момент конь перемахнул через стену.

Прусский часовой так и не узнал, кто нанес ему смертельный удар. Жюль с конем уже были по другую сторону стены. Поднять тревогу пруссак не успел – Жюль отсек ему голову вместе со шлемом. Шлем загремел по земле, но звук потонул в грохоте копыт. Из дома вывалились несколько солдат. Изумление на заспанных лицах было недолгим. Все они пали под ударами неистового полковника Императорской гвардии, чья сабля мелькала в воздухе. Он стрелял в них и наносил удары. С его губ не сорвалось ни звука. Глаза под шлемом горели отчаянной решимостью. Он не замечал удивления и замешательства врагов, этот пугающий дервиш, сеющий на рассвете ужас и смерть. Прежде чем кто-то успел выстрелить, Жюль убил четверых. Пуля попала ему в руку, заставив выронить саблю. Другой рукой он поднял пистолет и выстрелил, убив пятого пехотинца. Из дома грянули новые выстрелы. Прусские винтовки начали обуздывать лошадь и всадника, мечущихся вокруг дома. Одна пуля ударила Жюля в грудь, другая застряла в бедре. Сердце гулко стучало, но он продолжал стрелять. От еще одного вражеского выстрела у него онемело тело. Мир закружился, конь споткнулся и вместе с всадником рухнул на землю. Жюль скатился в пыль. Установилась странная тишина. Руки и ноги налились тяжестью. Пруссаки что-то кричали. Жюль перевернулся на спину. Он попытался шевельнуться и не смог. Тело его не слушалось. Больше ему уже не стрелять и не разить саблей. Пальцы подрагивали. Глаза были устремлены на точку в небе. В его душе наступил мир. Ему было тепло и спокойно. Над ним склонился пруссак, направив в лицо пистолет. Жюль попытался раздвинуть губы и что-то сказать, но в этот момент раздался выстрел.

Позже, роясь в карманах убитого безумца, кто-то из пруссаков нашел игрушечного солдатика. «До чего ж никудышные ремесленники эти французы, – подумал немец, разглядывая игрушку. – Неудивительно, что они проиграли войну». Игрушка, но какая жалкая! Даже в качестве трофея не годится. Пруссак отшвырнул солдатика. Тот упал в общую могилу, которую копали для тех, кого убил французский маньяк, яростно ворвавшийся сюда ранним утром.

Глава 14

Зима пришла в Париж рано, серая, слякотная и гнетущая. Уличные фонари не зажигали, строго экономя угольный газ для воздушных шаров. По вечерам парижские улицы стали настолько темными и удручающими, что парижане сетовали: теперь их город выглядел столь же неприглядно, как и Лондон. На протяжении недель