Лемурия - Карл Ганс Штробль

В разгар ледяной бури пот повадился замерзать прямо у нас на лбах; вокруг наших носов и в бородах выросли дикого вида сосульки, болезненно натягивая кожу.

Карл Саммт вдруг обернулся – его белые уши резко выделялись на фоне щек. Впереди в сумерках виднелась хижина! Мы, спотыкаясь, двинулись к ней. Лес расступился перед небольшой поляной, где среди снегов что-то явственно темнело, источая дымный запашок. Между порывами бури то и дело вспыхивала искра света, а затем – превратилась в ровный луч. Снег цеплялся за нас, высасывал последние силы, буря швыряла нас взад и вперед. Нам пришлось прислониться к стене, когда мы стучали прикладом в дверь, отдавая солдатский салют.

Что-то хрюкнуло – и из двери тяжко вывалился черный широкоплечий монстр. Мы с Люфтшютцем держали винтовки наготове; не было никакой возможности узнать, есть ли в доме русские. Карл Саммт, выучивший несколько польских слов, работая официантом в Познани, пробормотал что-то невнятное о ночи, солдатах и крове.

Монстр хрюкнул и скрестил руки на груди, как это делают часовые, силясь согреться. Поскольку ему, казалось, не хотелось покидать порог, Карл Саммт ткнул его прикладом в бок. С тем же успехом можно было пощекотать медведя дамским зонтиком; верзила только зарычал и выпрямился, став казаться еще выше. Чья-то рука вдруг оттолкнула его в сторону – и он уступил дорогу субтильной женщине неопределенных лет; выступив вперед, она без страха воззрилась на нас.

Карл Саммт пустил в ход все свое польское красноречие. Ночь. Солдаты. Снег. Ищем приют. Добрые немецкие солдаты – ничего плохого делать не будем, разве что поспим немного! Он оперся правой щекой на две сложенные ладони, изобразив лицо спящего ангела. Она дала ему выговориться, затем кивнула и отступила назад; итак, у нас появились кров, очаг, свет – кто знает, может, еще и накормят!

Еклерис тут же рухнул на кучу тряпья в углу и стал болезненно хрипеть. Можно было представить его состояние, раз даже наши здоровые легкие после угощения выстуженным воздухом еле-еле работали. Пахло гарью – ветер ярился в дымоходе – и всеми неприятными вещами, что связаны со снедью и человеческим пищеварением. Два крошечных окошка в избе кто-то законопатил мхом и глиной – уверен, в течение многих лет воздух здесь мало-мальски освежался лишь тогда, когда открывалась нараспашку дверь.

Симонидес без труда снял с себя верхнюю и нижнюю одежду и, нимало не стесняясь хозяйки лесного жилья, принялся растирать свои больные места. Черное чудовище присело на колоду для рубки мяса в самом темном углу и неподвижно уставилось на покрасневшие ноги нашего товарища. Карл Саммт, меж делом, продолжал упражняться в польском.

– Нам бы хороший еда, – бубнил он. – Хороший немецкий солдат! Голод! – Он оскалил зубы, засунул указательный палец в рот и сделал вид, что жует его с характерными «хам-хам-хам». Хозяйка при виде этакой пантомимы хрипло загоготала. На ней красовалась алая льняная рубаха – вернее, когда-то алая, а теперь просто грязная. Юбка покрывала ее ноги до самых связок голеностопа, и весь подол у нее испещряли жирные пятна – надо думать, хозяйка, за неимением передника, вытирала руки после готовки прямо об одежку. Старость еще не успела превратить эту женщину в отвратительную каргу – что-то странно манящее прослеживалось в угловатом рисунке скул, и даже многочисленные оспины не размывали впечатления от сурового благородства черт ее лица. Любитель почитать на привале, я носил с собой в ранце экземпляр «Симплициссимуса» Гриммельсхаузена – и, наверное, поэтому живо представил себе эту даму в образе виваньдерки, раскатывающей в обозе по фронтам времен Тридцатилетней войны. Когда излияния Саммта подошли к концу, оказалось, что он зря распинался – ибо дама ответила, что в избе не найти и краюшки хлеба; что уж там говорить о сыре и молоке. Судя по всему, уединенная жизнь на границе с чащей и общество того странного неотесанного мужика-великана, что по-прежнему сидел в углу, поглядывая на нас исподлобья, сказались на ее манере изъясняться не лучшим образом – говорила она медленно, с явным трудом.

– Не будем играть в благородство, – процедил в сторонку Люфтшютц. – У них здесь по закромам да по коробам наверняка много чего распихано. Одним воздухом даже русские богатыри сыты не будут.

Он тут же принялся перетряхивать скромное имущество избы – проинспектировал каждый угол, разворошил все до единой мусорные кучи, изучил стены на предмет потаенных ниш, сунул нос в печь и убедился, что мы не проглядели где-нибудь замаскированный люк, ведущий в погреб. Косматый верзила поднялся с места и принялся ходить за ним по пятам – с опущенными головой и плечами так и бродил из угла в угол; впрочем, резкий окрик хозяйки живо воротил его на прежнее место.

Никаких припасов не оказалось и в кладовой, пристроенной к избушке. Глядя на то, как Люфтшютц там копается, неотесанный мужик что-то неразборчиво бормотал себе под нос, стоя в сенях. Он явно злился, походя сейчас на цепного пса, недовольного пришествием чужаков; лишь тычки и окрики женщины сдерживали его готовый рвануться наружу норов.

Пришлось нам смириться, ограничившись лишь ушатом грязной, с пятнами какого-то масла, разлитого по поверхности, воды из поставленной у печи бочки. Не без труда подавив в себе брезгливость, мы разлили эту жидкость по флягам. Хозяйка все это время маячила у нас за спинами с таким видом, будто даже такую никчемную малость ей было жаль отдавать нам. Когда мы отступили от бочки, верзила рванулся к ней, припал на четвереньки и начал пить на звериный манер, окунув голову до самых ушей. Тут женщина отвесила ему лихого пинка и строго указала в угол, куда он безропотно отправился.

– Вот же она – загадочная русская душа, во всей ее красе! – во всеуслышание заявил Симонидес. – Даже не знаю, какие вам еще свидетели нужны – Господь Бог, Анри Пуанкаре или высоколобые господа из Французской академии наук? Мы воюем против дикарей!

– Умолкни, – одернул его Карл Саммт. – Разве не видишь, что этот малый – аномалия, курьез? Он урожденный кретин, а кретинов на родине Пуанкаре не меньше, чем в русской глубинке. А вот наша хозяйка – чем она, по-твоему, плоха? Сдернуть бы с нее это тряпье да заменить красивым платьем – и не стыдно с такой показаться в обществе!

И он улыбнулся даме со всем доступным ему обаянием, натренированным за годы кельнерства. От Саммта мы нередко слышали всякие байки о его любовных похождениях в