Ключи Царства - Арчибальд Кронин

Священник с мучительным усилием посмотрел на Джошуа. Его налитые кровью глаза едва различали голову мальчика… Он казался обезглавленным… А голова его походила на голову молодого Иоанна Крестителя, лежащую на большом плоском струящемся блюде. Бедный Джошуа… и бедный Иосиф! Как он будет оплакивать своего первенца. Фрэнсис сказал ласково:

— Сын мой, твое мужество и твоя вера очень порадовали меня.

— Не стоит говорить об этом, учитель.

Наступило молчание. Глубоко тронутый, священник громадным усилием воли поборол овладевающее им оцепенение.

— Я хотел сказать тебе, Джошуа, что, когда мы вернемся в миссию, ты получишь чалого пони.

— Учитель думает, что мы когда-нибудь вернемся в миссию?

— Если мы не вернемся туда, Джошуа, то добрый Бог даст тебе пони еще лучше, чтобы ты катался на нем на небесах.

Они снова замолчали. Потом Джошуа сказал чуть слышно:

— Я думаю, отец, что я, пожалуй, предпочел бы того маленького пони в миссии.

Громадные волны нахлынули на Фрэнсиса, оглушили его, погрузили в темноту…

Когда священник снова пришел в себя, они все опять были в пещере, поваленные друг на друга в одну мокрую груду. Он пролежал так с минуту, собираясь с мыслями, и услышал Фиске, который говорил с женой ворчливо-жалобным тоном, ставшим теперь для него обычным:

— По крайней мере, мы теперь вылезли из этой ужасной реки.

— Да, Уилбур, милый, мы вылезли из нее. Но если я правильно понимаю этого негодяя, то завтра мы снова будем в ней, — она говорила совершенно обыденным деловым тоном, словно обсуждала меню обеда. — Не будем обманывать себя, дорогой мой. Если мы все еще живы, то это только потому, что он хочет убить нас как можно мучительнее.

— И ты не… ты не боишься, Агнес?

— Ничуть. И ты тоже не должен бояться. Ты должен показать этим бедным язычникам и отцу тоже… как умирают добрые христиане из Новой Англии.

— Агнес… дорогая моя… ты мужественная женщина.

Священнику казалось, что он чувствует, как ее рука сжала руку мужа. Он был потрясен. Страстная жалость к товарищам, огромное беспокойство за этих трех людей, таких различных, но таких дорогих ему, охватили его. Неужели не было никакого выхода? Никакой возможности бежать? Отец Чисхолм напряженно думал, стиснув зубы, прижавшись лбом к земле. Часом позднее, когда в пещеру вошла женщина с блюдом риса, он встал между ней и дверью.

— Анна! Нет, не отрицай, что ты Анна! Неужели в тебе нет ни капли благодарности за все, что для тебя делали в миссии? Нет…

Она попыталась протиснуться мимо него.

— Я не пропущу тебя, пока ты не выслушаешь меня. Ты все еще дитя Божие. Ты не можешь смотреть на то, как нас будут медленно убивать. Я приказываю тебе именем Бога помочь нам.

— Я ничего не могу сделать.

В темной пещере невозможно было увидеть ее лицо. Но голос ее, хотя и угрюмый, смягчился.

— Ты многое можешь сделать. Оставь запор открытым. Никому не придет в голову обвинить тебя.

— К чему? Всех пони стерегут.

— Нам не нужны пони, Анна.

Искорка интереса сверкнула в ее глазах.

— Если вы уйдете из Доуэнлая пешком, вас поймают на другой же день.

— Мы уйдем на сампане и поплывем вниз по реке.

— Это невозможно, — она отчаянно затрясла головой. — Там слишком большие пороги.

— Лучше утонуть на порогах, чем здесь.

— Какое мне дело до того, где вы утонете! — она заговорила с неожиданной страстью. — И я вовсе не обязана помогать вам.

Вдруг доктор Фиске высунулся из темноты и схватил ее за руку.

— Послушай, Анна. Возьми меня за пальцы и выслушай меня внимательно. Ты должна помочь нам. Понимаешь? Оставь сегодня вечером дверь незапертой.

Наступило молчание.

— Нет, — она заколебалась и медленно отняла руку. — Я не могу сегодня.

— Ты должна.

— Я сделаю это завтра… завтра… завтра…

В ее поведении произошла какая-то странная перемена, появилась какая-то стремительность. Она нагнула голову и ринулась из пещеры. Решетка тяжело стукнула за ней. В яофане воцарилось еще более гнетущее молчание. Никто не верил в то, что женщина сдержит свое слово. И даже, если она намеревалась выполнить свое обещание, то чего оно стоило по сравнению с тем, что принесет им завтрашний день.

— Я совсем болен, — пробормотал Фиске раздраженно, кладя голову на плечо жены. В темноте было слышно, как он выстукивает себе грудь.

— Моя одежда промокла насквозь. Вот послушайте… слышите какой глухой звук… это означает уплотнение легочной доли… О, Господи! А я-то думал, что нет пыток страшнее тех, что были при инквизиции.

Прошла как-то и эта ночь. Утро было холодное и серое. Когда свет просочился в пещеру и двор огласился криками, миссис Фиске выпрямилась. Ее осунувшееся, бледное лицо, над которым все еще возвышался измятый головной убор, приняло выражение крайней решимости.

— Отец Чисхолм, вы здесь старший священник. Я прошу вас помолиться за нас, прежде чем мы выйдем отсюда и, может быть, встретим мученический конец.

Священник опустился на колени рядом с ней. Они все взялись за руки, и он начал молиться. Он так молился, как не молился еще никогда в жизни…

Потом солдаты пришли за ними. Они очень ослабели, и река казалась им еще холоднее, чем раньше. Когда Фиске загоняли в нее, он истерически закричал. Отец Чисхолм видел реку смутно, как в тумане. Его мысли путались… "Погружение… — думал он… — очищение водой… одна капля и вы спасены… А сколько здесь капель? Миллионы и миллионы… четыреста миллионов китайцев, и все ждут спасения… каждого можно спасти каплей воды…"

— Отец! Милый, хороший отец Чисхолм! — его звала миссис Фиске с внезапно загоревшимися лихорадочной веселостью глазами. — Они все смотрят на нас с берега. Давайте покажем им пример… Давайте споем. Какой есть общий гимн у вас и у нас? Ну, конечно же, рождественский гимн. Там прелестный припев. Давай, Джошуа… Уилбур… давайте все вместе…

Она затянула высоким дрожащим голосом:

Приидите, все верные,

Радуясь и ликуя…

Он присоединился к ним:

Приидите, приидите в Вифлеем.

Время шло к вечеру. Они снова были в своей пещере. Доктор лежал на боку. Он шумно и хрипло дышал; потом заговорил с видом победителя:

— Пневмония легких. Я знал это еще вчера. Притупление верхушек и хрипы. Прости, Агнес… но я, пожалуй, рад этому.

Все промолчали. Миссис Фиске начала гладить побелевшими от воды пальцами его горячий лоб. Она все еще гладила его по лбу. когда в пещеру вошла Анна. Однако, на этот раз женщина не принесла с собой еды. Она просто стояла у входа и смотрела на них с какой-то сумрачной недоброжелательностью. Наконец, она заговорила: