Тата - Валери Перрен

– Следующая неделя твоя, а я вернусь в Гёньон.

– Соскучилась по дружку?

Я краснею, как коллежанка.

– Хочу купить там дом.

– Зачем?

В его вопросе звучит агрессивная нотка. Мол, ты с ума сошла, мать?!

– Буду жить там часть года.

– Да зачем?!

– А почему нет?

– Значит, у вас с ним серьезно.

Знал бы он, как мне одиноко! Если бы ты только знал… Я возвращаюсь к интересующей меня теме, ради которой приехала в Сен-Поль:

– С чего ты взял, что Колетт не хотела, чтобы я что-то о себе узнала?

– Интуиция. Она все время спрашивала о тебе. Чем занята Аньес? Куда пошла Аньес? С кем разговаривает Аньес? Мне кажется, она не любила, когда ты была далеко. Говорила, что наши разговоры ее успокаивают… Ты ведь знаешь, как я любил Колетт.

– Конечно.

– Теперь мне кажется, она за тебя боялась. Особенно после смерти твоей мамы. Все началось после похорон Ханны.

– Что именно началось?

– Раньше я время от времени звонил ей сам, а после ухода Ханны она каждую неделю справлялась о тебе.

– Но почему ты мне ничего не говорил?

– Она попросила. Не хотела тебя тревожить.

– Согласись, это странно: мы разговаривали каждый вторник.

Пьер достает из кармана электронную сигарету, и глаза у меня делаются квадратные. Он затягивается и продолжает:

– Как-то раз она задала мне странный вопрос. Спросила, охраняется ли наша вилла… Я подумал – ой-ей, это уже паранойя.

– Пьер, ты знал, что она не умерла в 2007-м?

– Конечно, нет!

Он выглядит искренним. Я молчу. Мне нечего сказать. Пытаюсь вспомнить наши с Колетт разговоры времен Лос-Анджелеса.

– Хочешь выпить? – спрашивает Пьер.

– Закажи бутылку «Виттеля».

Он подзывает официанта по имени, поднимает руку, здоровается с двумя незнакомыми мне людьми, они ему улыбаются. Он здоровается с незнакомцами, такова плата за известность. Он очень хорош! Я что, обречена до конца дней любоваться бывшим мужем?

– На что ты смотришь? – спрашивает он.

– На тебя. Я смотрю на тебя. Ана на нас не похожа. А на моего отца – да.

Он улыбается.

– Она говорила тебе, что хочет учиться в консерватории, как он?

– А как же! Я пока не оглохла, несмотря на возраст. Она часами сидит за инструментом, как папа.

– Давай сменим тему. Как поживает сценарий об истории твоей матери?

– Работа близится к концу.

Пьер не скрывает любопытства. Ведет себя как раньше, когда мы были вместе и он ждал рассказа о следующем фильме, в котором будет играть главную роль.

– Ты описываешь всю жизнь Ханны?

– До встречи с моим отцом. Она – самое безумное событие в отношениях моих родителей.

– Кто будет играть меня?

Я опускаю глаза.

– Никто.

– …

– Я не буду снимать это кино, Пьер. Ни это, ни какое-то другое. Я ухожу из профессии.

– …

– Я допишу сценарий и сделаю из него роман. Только так я могу сейчас самовыразиться. Буду учиться писать, как училась стоять за камерой. Закончив историю, как путешествие, я превращу каждую сцену в главу, сохранив ситуации и диалоги.

– Станешь романисткой?

– Попробую.

– У тебя получится.

– Надеюсь.

– Конечно.

– …

– Из-за меня?

– Что именно?

– Бросаешь съемки.

– Из-за жизни. И прошедшего времени. Хочу путешествовать, работать в разных местах и описывать их. У меня куча идей.

Он растерян. Вот-вот заплачет. Странно. Пьер умеет сдерживать эмоции – в жизни, не перед камерой, когда играет другого человека и другую судьбу.

– Я должен тебе кое-что сообщить, – едва слышно произносит он.

– …

– Пообещай ничего не говорить Ане. Я хочу… сам…

– Обещаю.

Я вцепляюсь в банкетку и жду сенсационной новости.

– Я снова стану отцом. Одри беременна.

26

ХАННА РУБЕН

(Продолжение)

1970

Ханне двадцать восемь лет. Ей звонит Жан. Ему двадцать.

– Вы – Ханна Рубен?

– Да.

– Добрый день, меня зовут Жан Септамбр.

Она знает, кто такой Жан. Все музыканты знают, что Жан Септамбр – сверходаренный пианист, первым окончивший Лионскую национальную консерваторию в 1968 году.

– Зачем вы звоните? – спрашивает она, надеясь, что Жан тоже о ней слышал и что речь пойдет о дуэте для скрипки и фортепьяно.

– Я хотел бы встретиться. Мне нужно передать вам кое-что очень важное. По телефону я не могу об этом говорить.

– Где вы живете?

Он отвечает смущенным смешком.

– У Элии и Давида Левитанов… Они мои преподаватели. Не могу с ними расстаться.

– То есть вы в Лионе.

– Да… Когда не играю. Я пианист.

– Знаю. Будете в Лионе в субботу или воскресенье?

– В понедельник.

– А я уеду.

– Жаль.

– С понедельника у меня концерты в Париже. И запись Брандербургских концертов Баха в студии Даву. Всю следующую неделю.

– Вы музыкант?

Она ужасно задета. Жан не знает, кто она! Стоит ли отвечать?

– Скрипачка… – роняет она обиженным тоном.

– Замечательно.

Ответ изумляет ее.

– Предлагаю встретиться в Париже, – продолжает он. – Буду ждать у выхода со студии Даву во вторник вечером, если будете свободны.

– Отлично. Договорились.

Они заканчивают разговор, не уточнив время. Она не спрашивает, почему эта встреча так важна.

В следующий вторник, в семь вечера, он ждет ее у студии. Ждет уже три часа, сидя на скамейке, промерзнув до костей. Неподвижный, как статуя, белый как снег. Она его узнает, он не представляет, как выглядит девушка. Она подходит к нему.

– Я – Ханна Рубен.

Он не ждал, что она окажется такой красавицей. Она исключительно хороша. Да, именно так – исключительно. Голубая лента в волосах напоминает о весне, хотя на улице зима. В правой руке она держит футляр со скрипкой. Девушка смотрит без улыбки. Жан встает – он очень высокий – и замирает, молча глядя на нее.

– Идемте, – говорит она, – холодно. На углу есть кафе… Нет, не годится, я проголодалась. Пригласите меня на ужин?

– Да.

Он кивает и добавляет:

– Буду рад. Простите, я не привык… Без пианино забываю о хороших манерах. Я уже год ищу вас. Вы не представляете, как отчаянно я вас искал, Ханна Рубен.

Зал ресторана на улице Огюст-Шапюи постепенно заполняется посетителями. Они пришли рано, и их обслуживают первыми. «Сегодня вечером – солянка и хоть залейся рислинга», – объявляет хозяин.

Ханна ест быстро, даже жадно. Жан спрашивает себя, как может такая миниатюрная женщина быть такой… прожорливой. Как будто голодала несколько дней.

– Извините, – наконец говорит она. – Когда я играю, ем