Ода радости - Валерия Ефимовна Пустовая

пользователи «Лабиринта» в один голос пишут «шикарная» и «волшебная» книга, напоминая себе, что пока нет ребенка, которым было бы оправдано подобное расточительство. И все же однажды я слишком долго раздумывала над полной энциклопедией быта гномов за семьсот пятьдесят рублей, а раскладушку про маму и сына медведей «Потому что я тебя очень люблю» и рельефную искалочку «Где дракон?» взяла да купила сама себе. Более того, первую свою карту Visa я завела наконец, чтобы оплатить на «Амазоне» две книги на сербском языке, увиденные в макете на нашей сентябрьской ярмарке: «Драганче лепотанче и сэдам татака» про дракончика и его семь тетушек и «Снежну кральнцу» невозможной яркоты. С тех пор ту кральнцу выпустил на русском «Лабиринт», драконов я нашла всех, согласно подсказке на первой странице, и умолк мамин телефон, куда я ставила обложку «Я тебя очень люблю» как свое фото контакта, а Самс, чей жизненный опыт пока не научил его трепетать над картинками с обнимашками мамы и сына медведей, выдернул, оторвав, высовывающегося из-за сугроба медвежонка.

Я запрещаю себе подсчитывать, сколько спустила на основоположение домашней библиотеки Самсона, и думаю, как же так сорвалась? Первые ему книги я купила в первые его месяцы, как сейчас понимаю, почти вслепую: тогда мне казалось, что достаточно покидать в корзину яркенького типа «лучшее для малышей» и с пометами «иллюстрации моего детства!» в комментах, да и авторов я набрала суповой набор, решив, что этим мой малыш наестся на год. Но это на год хватило моего душевного покоя, потому что Самс тогда почти не проявлял предпочтений в книгах, хотел только скакать по мне, чуть я устроюсь ему почитать, да еще мог вытерпеть с ладушками книгу-игру «Там и тут» Анастасии Орловой и виммельбух «Летняя книга», который стал первым звоночком разверзающейся драмы. Потому что это была первая модная, современная новинка, положенная в корзину по рекомендациям критиков и продвинутых мам. И первая книга, о которой мы наотрез поспорили с мужем. Когда я с гордостью смелого зверолова вывалила ему корзину модного и современного, набранного по рекомендациям продвинутых, он попросту сказал, что даже не будет смотреть. Что это неинтересно, ненужно, и вообще – «твои хотелки».

Тут он был прав, потому что я не помню, когда мне последний раз так хотелось чего-то себе, как теперь хочется для ребенка. Это надо бы закавычить – «для ребенка», потому что как можно с такой остротой хотеть другому? Ясно, что я хочу себе – и не собственно даже книгу, а, скорее, то чувство предвкушения попадания, которое попадания, кстати, вовсе не гарантирует, так что иногда я раскрываю вожделенный том и любуюсь, например, геометрическим хоррором художника Лебедева к «Мороженому» Маршака, пока Самс несколько раз подряд нетерпеливо закрывает мне страницу, требуя, как ворон Алана По: «Тра! Тра!» – то есть давай уже ближе к тракторам, чего время терять над книгой без машин.

Тракторы – его вторая любовь после экскаваторов, и «тра» – слово второе по краеугольности после, соответственно, «ко», как «папа» после «мама», и конечно, чуть заслышав этот знакомый посвист, мама бежит к папе с вопросом, не прикупить ли теперь книг и про тракторы. И конечно, папа говорит, что у него достаточно, сначала эти прочитайте, и вообще, не стоит потакать его склонностям, которые меняются. И конечно, мама соглашается с папой, а потом пару первых вечеров прячет новые виммельбухи про сельское хозяйство за никому не нужными, кроме нее, и потому все еще новыми на вид, хотя давно захламившими диван книжечками стихов.

Иначе говоря, мама переходит на нелегальное положение.

И тут в истории моего падения появляется новый, подледный смысл. За радостью я бегу, не сдержав себя, в приложение онлайн-магазина? Нет, кажется, за сладкой, липкой, несмываемой удачей алкаша, игрока, маньяка, который живет, как нормальный, спокойный и вялый человек, пока не требует священной жертвы его невнятное божество, ликом черная воронка, духом кровососущая мошка. Помню, как мама смеялась над игроком Достоевским, который просил жену прислать денег и молил только не называть его сволочью, а в следующем письме велел хоть сволочью называть, только б выслала, потому что прежнее спустил.

Точное слово «стыд» открыла мне психолог в весеннюю нашу сессию. Обычно пишут «вина», и легко найти статьи о хроническом чувстве вины, которое и я диагностировала у себя, пока психолог не назвала настоящее имя моей страсти. О которой мама, когда я к исходу нашего общения доставала ее жалким блеянием о вине, говорила еще точнее психолога: тебе лишь бы комплекс свой почесать. Сейчас я вспоминаю это ее выражение, чуть меня захватит и потащит негативом сожалений, зависти, ревности, обиды, и сразу ясно вижу крючок, и, если нацелюсь, легко сбрасываю, как щеколду, и выпускаю себя на волю.

Книги скупать, которые муж навек не одобрил, а ребенок пока не прочтет, – значит почесать свое чувство стыда. Есть разница: вина гнетет – стыд жжет, вина – о том, что сделано непоправимое, стыд – о том, что ты сам такой, что не поправишь, от вины кусок в горло не лезет, а стыд не позволяет взять себе куска. Пещерные чувства, регулирующие социальную справедливость. Виноватого не кормят, пока не восполнит ущерб. Стыдомого обносят куском, потому что на него не делят – не считают своим.

Стыд – точное чувство лишнего человека, неосновательное существование, бесправная претензия быть.

Муж-япономан читает «Сёгуна» Клавелла и, когда потяну клещами, рассказывает подробности. В том числе тот факт, что в средневековой Японии наложница самурая по совместительству работала ключницей: распоряжалась добычей воина, так что он мог освободить себе руки и дух от забот о хлебе и прибыли. Муж рассказывает мне, а я понимаю, что была бы никудышной наложницей самураю, потому что спустила бы военные трофеи на виммельбухи и панорамки, сказки и стихи.

Я так и признаюсь подруге: «Проворовалась» – и к финишу этого забега выкраиваю крохи на необходимое, чтобы не видно было прорех желаемого. В который раз я убедилась, что для Бога нет мелочей и что жизнь устраивается Провидением под образ и подобие будущего, поэтому в настоящем у нас не то чтобы нет выбора. Есть, но один: прожить свою жизнь или не прожить, слившись, уклонившись, спрятавшись от себя самого. Накануне новогодних праздников кто-то знал то, чего я не только не ведала – не подумала бы, спокойно и вяло перебирая в уме туманные мечты, пока руки мои в один клик переводили только что поступивший гонорар за подработку с карты на счет. Всего один клик – и ловушка захлопнулась: я перепутала