Поезда туда не идут - Фёдор Ермолаевич Чирва

Кондрашов ответил, что сейчас в Елесе работают одиночки, мало кто из них останется в совхозе. Но по весне появятся и семейные: будет жилье, начнутся мелиоративные работы.

— Ну, а что вы сами мыслите о партийности? — спросил Жандарбеков.

Много думал о том Кондрашов, да не сразу ответил. Знал, что рано или поздно спросят его Жандарбеков или кто другой. И не в том дело, что спросят: ни одного дня, ни одного часа за все время со дня исключения из партии не чувствовал себя вне партии.

— Почему вы не апеллировали, Владимир Борисович?

— Поздно сейчас думать, прошел год.

— Не поздно. Полагаю, характеристика треста будет положительной. Райком партии тоже даст характеристику. Вы же коммунист, Владимир Борисович!.. Мы внимательно смотрели за вами, и, надо сказать, у районных организаций к вам нет никаких претензий. Как у вас дела дома?

— Я не был дома почти полтора месяца, — уклонился Кондрашов от ответа.

— Это плохо. От жены нет известий? Извините, но я… немного в курсе событий. Думал, вы найдете нужным сами рассказать.

— Пока я о ней ничего не знаю. Даже отчего произошло.

— Что ж, всякое бывает. Мне рассказала Капитолина Михайловна перед своим отъездом. Она сильно переживала за вас. Найдите силы справиться и с этим, если уж домашние дела не наладятся.

Прощаясь, еще раз сказал:

— Если решите апеллировать, Владимир Борисович, не тяните. А домой надо съездить, не делайте из себя отшельника.

Старую рану растревожил разговором секретарь райкома. Писать апелляцию? Бить себя в грудь задним числом? Что же ты думал раньше, товарищ Кондрашов! Ждал, когда пригласят, скажут: растерялся, бедный? Или обиду затаил на партию, что не по голове погладила, а наказала? Или бедняком прикидываешься, хочешь, чтобы жалели тебя?

Чепуха все! — сердито шагал он по комнате. Стыдно просить, говорить, что не доглядел, текучка заела, совещания отрывали. Не в том дело. Рано доверили управление, хвалили часто, начальником себя чувствовал. Нет, дорогой, кем бы ты ни работал, какой бы ни занимал пост или должность, для партии ты рядовой. Уясни и другим подскажи. Устав партии один для всех коммунистов, будь ты министром или пекарем, начальником управления или сторожем.

Без стука вошел Сократ. Остановился в дверях:

— Можете поздравить!

Кондрашов поглядел на него.

— Завтра еду в город, выписываю взрывчатку, — заявил Сократ. — Кто будет перевозить ее на участок? Нужны три опытных шофера.

Отчего-то Сократ показался выше ростом, шире в плечах. Завтра за взрывчаткой?.. Да, рабочие заканчивают рытье ячеек, Кондрашов видел.

— Мне тоже надо в город, — неожиданно для себя ответил Кондрашов. — Да, да, завтра. Вместе отправимся, хорошо?

Правильно, надо поехать, полтора месяца не был дома!

Мысль эта выросла в необоримое желание. Казалось, если он еще с неделю пробудет на участке, то произойдет что-то совершенно не поправимое.

Уснул он сразу, как только лег. Встал рано, вместе с нестойким еще рассветом. Подошел к окну, распахнул створки рамы: дождя не было. Не закрывая окна, отошел на середину комнаты, раскинул руки, глубоко вздохнул. Присел, чувствуя, как напряглись мышцы ног. Встал: давно не занимался зарядкой. Подумал: надо привезти из дому радиоприемник.

Услышал шаги в соседней комнате: взрывники проснулись. Если бы еще и солнце сегодня, совсем было бы хорошо!

В город выехали рано. В трест Кондрашов заезжать не стал, дел не было. Отпустил шофера, наказал, что сегодня же возвращаться на участок.

В городе осень была другая — суетливая, расцвеченная позолотой листвы, заполненная машинами и пешеходами. После долгого степного житья Кондрашов с интересом и с удовольствием вбирал в себя этот новый ритм жизни. И все же Елес был ближе, быть может, роднее, простором своим, ожиданием жизни. Он был ребенком, из которого со временем тоже вырастет красавец. Город уже есть, живет и здравствует, его не удивишь новым домом, электрическим светом, новым куском уличного асфальта, а Елесу все это в новинку, почти в диковину.

Доброе настроение Кондрашова померкло лишь у калитки. Зачем он приехал домой: посмотреть, целы ли вещи? Кто его ждет?

Соседка во дворе полоскала белье. Увидела Кондрашова, наклонилась к дочери, девочке лет двенадцати, что-то шепнула. Та опрометью бросилась к калитке.

— С приездом, Владимир Борисович! — сказала соседка, взглянув на него излишне пристально.

Он ответил.

— Насовсем вернулись?

— Сегодня опять уеду.

— Угу, дела, значит, — стала развешивать белье. — Все строите…

Он открыл дверь, остановился. Что-то изменилось в квартире, но что — не сразу понял. Плащ и демисезонное пальто висели на плечиках. Полы вымыты, половик в коридоре и ковровая дорожка в столовой вытрясены. И вообще чисто и уютно, как бывало раньше, при Саше. К чему мать наводит чистоту, подумал он, квартира месяцами стоит пустая.

Чтобы не наследить, он прикрыл дверь в столовую, зашел на кухню. Сел. Закурил. Теперь вот так всегда, когда ему доведется наезжать домой: зайдет, сядет, покурит, и все, пора в дорогу. До тех пор пока закончит работы в Елесе, вернется в город. Но и когда вернется, что изменится? И что вообще дальше? Искать Сашу? Жить одному? Снова жениться? Ах, Саша, Саша, как все вышло плохо!..

Стукнула входная дверь. Кондрашов встал, увидел в коридоре мать. Похоже, она торопилась, остановилась, тяжело дыша.

Он поздоровался, усадил ее на стул.

— Как знала, что ты приехал, — проговорила она.

— Что-нибудь дома случилось? — спросил Кондрашов.

— Нет, ничего… что может случиться? Все по-старому. Надолго ты?

— Заскочил вот взглянуть. Скоро подойдет машина.

— Когда же теперь еще приедешь?

— К празднику, видно, не раньше. Дел сейчас много, крутимся там…

Ему хотелось спросить: где Саша, что с ней, пишет ли? Но мать, похоже, сама собиралась что-то сказать: бежала сюда, чтобы застать его.

— На зиму не собираешься в город?

— Нет, — сказал он. — Зимой тоже будем работать.

— В трест больше не зовут?

— Зовут. Да это же канцелярия! С ума сойдешь от тоски.

Она помолчала. И вдруг сообщила, тихо, словно извиняясь:

— Саша приехала.

Ей трудно было произнести эти два слова, словно весть касалась не возвращения дочери, а какой-то беды, неизбежной и непоправимой, которая потрясла мать и, видно, потрясет и Кондрашова. В ее голосе были и печаль, и надежда, и страх, что в беде мать оказалась как бы непосредственной соучастницей, хотя и не хотела этого, пыталась предотвратить.

— Когда? — спросил он, боясь услышать, что только лишь вчера или сегодня, пропутешествовав почти два месяца.

— Давно уже, сразу, — проговорила мать. — Одумалась, с дороги