Пан Володыёвский. Огнем и мечом. Книга 3 - Генрик Сенкевич

Нововейский решил далее не идти и здесь ожидать прибытия турецких войск.

Разбили лагерь. Соорудили шалаши и принялись ждать. На краю зарослей встали караульные; одни денно и нощно смотрели в сторону Буджака, другие – на Прут, в сторону Фалешт. Нововейский не сомневался, что по каким-то признакам он угадает приближение султанских войск, но отряжал все же маленькие разъезды, которые обыкновенно сам и возглавлял. Погода весьма им благоприятствовала. Дни стояли знойные, хотя в тени густых зарослей можно было укрыться от жары, а ночи ясные, тихие, лунные; кустарник в эту пору так и трепетал от соловьиных трелей. Такие ночи приносили Нововейскому тягчайшие страдания; будучи не в состоянии забыться сном, он неотвязно размышлял о недавнем своем счастье и о нынешних бедствиях.

Жил он одной лишь думой: насытить сердце местью и хоть немного успокоиться. Близился срок, когда ему суждено либо свершить свою месть, либо погибнуть.

Неделя проходила за неделей, драгуны хозяйничали в пустынном месте и вели наблюдение. За это время они изучили все пути, все овраги, луга, реки и ручьи, похитили еще несколько стад, вырезали несколько небольших групп кочевников и подстерегали врага в густых зарослях, как дикий зверь подстерегает добычу. И вот долгожданный миг настал.

Однажды поутру они заметили стаи птиц, тянувшиеся и высоко над землей, и совсем низко. Дрофы, белые куропатки, голубоногие перепелки, держась понизу, по-над травой, устремлялись к зарослям, а поверху неслись вороны, вóроны и даже болотная птица, очевидно вспугнутая с берегов Дуная либо с добруджских болот. Завидев стаи птиц, драгуны переглянулись, и слово «идут, идут!» полетело из уст в уста. Лица тотчас оживились, усы встопорщились, заблестели глаза, но в их оживлении не было ни тени тревоги; у людей этих вся жизнь прошла в «маневрах», и чуяли они лишь то, что чуют охотничьи собаки, выследившие зверя. Костры тотчас залили, чтобы дым не выдал присутствия людей в зарослях, коней оседлали – весь отряд встал в боевом порядке.

Теперь надлежало рассчитать время и захватить неприятеля врасплох, когда он расположится на привал. Нововейский хорошо знал, что султанское войско движется врассыпную, тем паче здесь, у себя в стране, где никакая опасность как будто не грозит. Знал он и то, что передовой дозор обыкновенно на милю, а то и на две опережает основное войско, и справедливо полагал, что впереди идут липеки.

Поразмыслив, пойти ли им навстречу тайными и уже изведанными тропами иль ожидать врага в кизиловом кустарнике, он выбрал последнее: отсюда легче было неожиданно напасть в любую минуту. Прошел еще день, потом ночь – теперь уж не только птицы, но и звери стадами устремлялись к зарослям. На следующее утро в поле зрения показался неприятель.

К югу от кизилового кустарника тянулось обширное холмистое пространство, уходящее вдаль до самого горизонта. Там драгуны и увидели неприятеля, весьма быстро продвигавшегося к Текичу. Из густых зарослей они наблюдали за черной массой, которая то исчезала с глаз за холмами, то вновь возникала.

Люсьня с зоркостью ястреба какое-то время всматривался в даль, а затем обратился к Нововейскому.

– Пан комендант, – сказал он, – людей там немного: это табун гонят на пастбище.

Спустя минуту Нововейский убедился, что Люсьня прав, и лицо его прояснилось от радости.

– Стало быть, привал им выпадет примерно в миле-полутора от этих зарослей? – спросил он.

– Да, – подтвердил Люсьня. – Они, по всему видать, ночью двигаются, чтоб от жары схорониться, а днем отдыхают, коней же до самого вечера выгоняют пастись.

– Велика ли стража при лошадях?

Люсьня снова выбрался из зарослей, и долго его не было.

Наконец он появился и сказал:

– Коней будет тысячи полторы, а людей при них человек этак двадцать пять. А чего им бояться? Они покуда у себя дома и в большой страже не нуждаются.

– А людей ты сумел различить?

– Далековато еще, но это липеки, ваша милость! Почитай, они уже в наших руках…

– Верно! – сказал Нововейский.

Теперь он уже не сомневался, что никто из тех людей живым от него не уйдет. Для такого наездника, как он, и для его солдат это было слишком легкое дело.

Тем временем табунщики подгоняли коней все ближе и ближе к кизиловым зарослям. Люсьня снова исчез и вскоре воротился. Радость выражало лицо его и жестокость.

– Липеки, ваша милость, точно! – шепнул он.

Заслышав это, Нововейский закричал ястребом, и отряд драгун тотчас же отступил в гущу кустарника. Там он распался на два отряда, один сразу спустился в овраг, чтобы вынырнуть позади табуна и татар, другой ждал, выстроившись полукружьем.

Все было проделано настолько тихо, что даже самый тонкий слух не уловил бы ни малейшего шороха – ни одна сабля не звякнула, шпора не зазвенела, конь не заржал; густая трава в зарослях приглушала топот копыт. Даже лошади, казалось, понимали, что успех нападения зависит от внезапности, они ведь тоже не впервой выполняли такую операцию. Из оврага и кустарника слышался только ястребиный крик, все тише, все реже.

Татарские кони остановились перед зарослями и разбрелись по лугу. Сам Нововейский с края кустарника следил каждое движение табунщиков. День выдался погожий, было еще перед полуднем, но солнце стояло уже высоко и поливало землю жаром. Лошади стали валяться по траве, затем приблизились к зарослям. Табунщики спешились, стреноженных коней пустили пастись, а сами в поисках тени и прохлады вошли в заросли и прилегли под развесистым кустом отдохнуть.

Вскоре вспыхнуло пламя костра, когда же сухие ветки обуглились и покрылись пеплом, табунщики положили на уголья половину жеребячьей туши, а сами расположились чуть поодаль.

Кто растянулся на траве, кто принялся наигрывать на дудке; другие переговаривались, сидя по-турецки или на корточках. В зарослях царила полнейшая тишина, временами только покрикивал ястреб.

Запах известил вскоре, что мясо готово. Двое табунщиков выволокли тушу из костра и затащили ее под тенистый куст. Там все уселись вкруг нее и, откромсав ножом по доброму куску, принялись со звериной жадностью пожирать полусырое мясо; кровь стекала с пальцев и с подбородков.

Напившись затем кислого кобыльего молока из бурдюков, они ощутили сытость в желудках. Минуту еще поговорили, затем головы стали клониться долу, тела отяжелели.

Наступил полдень. Солнце припекало все сильнее. Земля в кустарнике запестрела светлыми дрожащими пятнами – солнечные блики проникали сквозь густую листву. Все умолкло, даже ястреб кричать перестал.

Несколько татар поднялись и побрели к опушке присмотреть за лошадьми, остальные лежали на траве, как трупы на поле брани; вскоре всех сморил сон.

Впрочем, объевшись и опившись, они, должно быть, видели во сне нечто тягостное и мрачное – временами кто-то громко стонал, кто-то, разомкнув на мгновение веки, бормотал:

– Алла, бисмилла!..

Внезапно с опушки донесся звук, тихий, но страшный: что-то вроде короткого хрипа задушенного и не успевшего даже крикнуть человека. То ли слух у табунщиков был такой чуткий, то ли некий звериный инстинкт остерег их перед опасностью, или, быть может, смерть дохнула на них ледяным своим дыханием, – так или иначе, все враз пробудились ото сна.

– Что такое? Где те, с лошадьми? – спрашивали они друг друга.

И тут из кизилового куста отозвался чей-то голос по-польски:

– Они не вернутся!

И в ту же минуту полторы сотни человек обрушились со всех сторон на табунщиков, смертельно перепуганных – крик замер у них в груди. Мало кто успел схватиться за ятаган. Кольцо нападающих сжало и поглотило их. Кустарник трясся под напором сбившихся в кучу тел. Слышался то резкий свист, то сопенье, то стон, то хрип, но длилось это не более минуты, затем все утихло.

– Сколько живых? – спросил один из нападающих.

– Пятеро, пан комендант.

– Осмотреть тела, не затаился ли кто, нож в горло каждому – для верности, а пленников к костру!

Приказ был немедля выполнен. Убитых пригвоздили к траве их собственными ножами; пленников же, привязав ноги к палкам, положили вкруг костра, который Люсьня разгреб так, что угли, присыпанные пеплом, оказались сверху.

Пленные смотрели на эти приготовления