Пагубная любовь - Камило Кастело Бранко

пятидесяти семи лет от роду вышла замуж за некоего юнца, который изучал богословие и оказался столь бездарен, что предпочел дону Тибурсию с приданым в десять тысяч крузадо трудам великого Ларраги и возможности приобщиться к душеспасительной науке. Сей молодой человек слагал сонеты и мадригалы. Он знал в совершенстве символику цветов; но не ел их, в отличие от Ездры[181], единственного из людей, насколько мне известно, который в течение двух недель питался одними только цветами. «Manducabis solummodo de floribus»[182], — рек ему ангел; цветоед чувствовал себя хорошо и — добавляет Изидоро де Баррейра[183] — продержался на цветочном корме еще одну неделю. Аппетит у супруга Тибурсии вызывали не цветы, а бифштексы и молочные поросята, пирожки с мясом и яйцами, которые пекутся в Браге, и кровяные колбасы из Ароуки.

Судья хотел было объявить сестрицу невменяемой, но та, эмансипировавшись во всех отношениях, хоть и не показала братцу зубов за неимением оных, но улизнула из дому и пала в объятия своего барда и супруга, почти в беспамятстве от избытка целомудрия и жеманства.

Вторая сестрица, дона Мария Филипа, в разговоре с глазу на глаз даже оскорбила ее, сказав:

— Ты старая кляча, а рвешься замуж! Стыд потеряла! Поставь себе клеймо на лоб, полоумная!

После чего дона Мария Филипа написала завещание, отказав своей крестной дочери Марии Мойзес земли при ферме Санта-Эулалия на правом берегу Тамеги, оцененные в пять тысяч крузадо.

Опекун и наставник девочки, каноник Ботельо, пожелал пожить летом на ферме Санта-Эулалия, чтобы не без грусти воскресить в памяти те летние месяцы, которые в течение двух десятилетий он проводил там в обществе своего приятеля Теотонио и обеих сестриц — в минуты веселого настроения каноник звал этих сеньор карточными дамами, словно намекая, что годятся обе лишь на то, чтобы играть в шведскую биску. Мария, ставшая владелицей фермы, поехала вместе с каноником, решив не возвращаться в монастырь. Дело, которому она задумала посвятить жизнь, не подходило для монастырских стен. В обители ей не удалось бы осуществить странные, хоть и исполненные человеколюбия, планы, тревожившие ей душу с того времени, как крестная оставила средства, с помощью которых Мария могла привести эти планы в исполнение.

Сразу по прибытии на ферму Мария открыла канонику свое намерение: брать на воспитание подкидышей!

Каноник был человек добрый и сострадательный; но замысел этот показался ему столь необычен и странен для восемнадцатилетней девушки, что он высказал свое неодобрение весьма энергически. Каноник знал, что во Франции одна вдова, пожелавшая сохранить свое имя в тайне, открыла приют для подкидышей близ Сен-Ландри; ему было небезызвестно, что некая почтенная матрона, Изабелла Люйе, споспешествовала святому Венсану де Полю в его намерении создать приют для брошенных детей; но чтобы незамужняя юница пеклась о подкидышах — это казалось канонику занятием, мало совместимым с чистотой и неискушенностью столь ранних лет. Кроме того — каким способом могла оказать подкидышам помощь Мария Мойзес, девушка, у которой не было ни близких, ни родственников, ни помощников, ни достаточных средств? Брать их из приюта и растить у себя дома? Платить кормилицам, чтобы те давали им воспитание телесное, и гувернерам, дабы те давали им воспитание нравственное? Или учителям, которые обучали бы их наукам и ремеслам? Из каких воображаемых золотоносных жил черпать ей средства для осуществления этой утопической затеи, которую можно было бы счесть добродетельной, не будь она столь вызывающей?

Выслушав в молчании каноника, настойчиво требовавшего от нее объяснений, Мария Мойзес сказала просто:

— Я хочу оказывать подкидышам ту же милость, что была оказана мне самой.

— Но ты намерена сама их отыскивать?

— Вовсе нет; я уповаю на божественное провидение, оно само приведет их ко мне.

— Ты славная девушка, Мария, — заметил священнослужитель, — но ты с опозданием пришла в этот мир и не найдешь того, что ищешь, не те времена. Твори добро, но в меру сил своих; и не расходуй больше того, что дает тебе эта ферма. Триста двадцать алкейре кукурузы, четыре бочки вина и десять алудов оливкового масла — вот все твои доходы. Известны случаи, когда достояние приумножалось, и с твоим скромным достоянием, быть может, случится нечто подобное; но самое благоразумное — вести счет с помощью арифметики, которой я тебя выучил. Кто получает шесть конто в год, а расходует семь, через шесть лет останется при одном конто. А ты расходуй шесть, Мария, на добрые дела, на благотворительность, только шесть; и незачем тебе поощрять дурные нравы, беря на свое попечение детей, брошенных матерями.

— Да ведь и меня бросили, — проговорила Мария.

Как бы то ни было, не прошло и недели, а в доме Марии Мойзес уже нашли приют двое детей в самом нежном возрасте. Старый Франсиско Брагадас, ставший теперь управляющим при той самой девочке, которую он когда-то нашел в речке, рассказал ей, что мельничиха из Трофы, овдовевшая после гибели мужа, который тянул солдатскую лямку на Островах под началом брата его высочества дона Мигела, умерла «от живота», оставив сиротами и без куска хлеба двух малых детей.

— Видите, сеньор каноник, — сказала Мария, — двое уже есть.

— Да я бы за ними сам сходил, девочка, если бы не ревматизм.

— Так я пойду?

— Иди, Мария, иди... Верю я, что посылает их тебе само провидение. И заметь, что более достойны сострадания сироты, мать которых умерла у них на глазах, чем подкидыши, которые никогда ее не видели.

* * *

Девочка, которую Изабел, жена Брагадаса, кормила грудью в ту ночь, когда муж принес ей подкидыша, превратилась теперь в красивую девушку, и Мария любила ее как сестру. Хоть Жоакина и была бедна, к ней посватался зажиточный земледелец из Кавеса; свадьбу должны были сыграть по окончании сбора урожая, в день святого Михаила; но в ночь на 24 августа, когда в Кавесе празднуется день святого Варфоломея, разгулявшиеся паломники из Миньо повздорили с паломниками из Траз-ос-Монтес, в соответствии с варварской традицией сего религиозного празднества. В десять часов вечера началась перестрелка между противниками, которые залегли по обеим сторонам Тамеги. На рассвете возмутители спокойствия с карабинами на изготовку сошлись в рукопашной на мосту, и из двух храбрецов, павших со смертельными ранами на настил, один был жених Жоакины. Девушка застала его в агонии;