Туманы прошлого - Анна Ураскова

Скрежет ставень нарушал тишину, царившую в старой, забытой внешним миром хижине. Заросшие сорной травой нижние доски уходили в землю, казалось, покосился сам остов. Под напором времени и беспощадного ледяного ветра. Это жалкое укрытие не могло спасти от осеннего холода. Не могло оно спасти и от ядовитого медного свечения едкой Луны.

Внутри хижины раздавались нетерпеливые шаги, тревожно ударявшие о влажный, в редких местах даже покрытый мхом пол. От стены к стене бродил, заложив за спину руки, мужчина. Иногда он подходил к столу, на котором были разбросаны пожелтевшие от времени бумаги, склянки с жидкостями, шприцы современные и старые, охотничьи, для вкалывания противоядий, врезающиеся в самую плоть, разрывая кожу. Охотник, подходя к столу, раз за разом брал одну и ту же склянку, полупустую, недавно открытую. Он сверял количество оставшейся в ней жидкости с нанесенной на деревянной линейке шкалой, вместо делений были изображены древние иероглифы. Вновь и вновь нервно отбрасывая линейку на стол, мужчина продолжал ходить взад и вперед, меря шагами комнату крошечной хижины. Не обращая внимания на тяжелое, судорожное дыхание и всхлипы, доносившиеся из угла комнаты. Он обернулся лишь когда его позвал по имени женский голос.

– Шон…

Охотник обернулся, холодно взглянув на покрытый тенью уголок помещения, куда не попадал свет от единственного окна. Докуда не добиралось это ядовитое свечение. На полу, вжавшись в угол, сидела женщина. Она прижимала к себе мальчишку лет восьми, тот был страшно бледным, его бил озноб, по коже струился пот. Ребенок явно был не в себе, его глаза то широко раскрывались в приступе боли, то почти закрывались под весом потяжелевших век. Синие вены вздулись, отчетливо выступая на сероватой коже, пульсируя под напором учащенного сердцебиения. Он иногда что-то выдыхал, пытаясь поймать ртом такую желаемую струю свежего воздуха, его грудная клетка вздымалась и резко опадала, иногда замирая, иногда начиная содрогаться под нечеловеческими усилиями для столь простого процесса – дыхания. Мальчишка сидел спиной к женщине, та положила одну руку ему на лоб, другую – на грудь, держа его, не выпуская, чтобы он ощущал, что его держат, что его не выпустят, не позволят ему взорваться, не позволят испариться. Не позволят сойти с ума. Когда дыхание ребенка стало отчаянно тяжелым, женщина подняла взгляд к мужчине.

– Шон, зачем так рано?

– Мне вкололи в пять, меня никто не спрашивал, – сухо, пусть и немного нервно сказал охотник.

– Поэтому ты почти не помнишь процесс. Неужели, это действительно должно быть так?

– Я знаю, что делаю!

– Но он еще ребенок!

– Никто не просил тебя идти сюда.

– М-ма…

Женщина быстро опустила взгляд к мальчишке, прижавшись губами к виску ребенка, начав его целовать и тихонько укачивать.

– Тише, мой маленький, все хорошо. Скоро все закончится. Мой маленький волчонок…

– Ты накаркаешь, что он действительно им станет.

Мальчишка вдруг вздрогнул, дернул руками и вцепился пальцами в руку матери, которой та прижимала его к груди. Он слепо смотрел перед собой, широко раскрыв рот, казалось, просто не в силах его закрыть. Потому что что-то выламывало линию его челюсти.

– Ты уверен, что верно рассчитал долю зверина? – не выдержав, едва не выкрикнула женщина. Охотник нахмурился еще сильней и подошел к ним, встав на колено, грубо ухватив мальчишку за подбородок и подняв его лицо к себе. Он чуть отогнул верхнюю губу ребенка и уткнулся пальцем в значительно увеличившийся клык. Шикнув, Шон встал и вновь прошел к столу, вновь взяв склянку и линейку.

– Шон…

– Замолчи, Эльза! Это традиция! Если хочет стать охотником – должен пройти через всю эту интоксикацию! Яды в нем приживутся, а если нет – то он никогда не сможет выйти на полноценную охоту и будет всю жизнь каким-нибудь жалким лекарем, в подметки нам не годящимся!

– Ш-шон!..

– Да что?

– Шерсть…

Голос Эльзы дрогнул, она чуть ослабила хватку. Мужчина обернулся и невольно вздрогнул. У мальчишки из-под кожи начала лезть шерсть. Нежные детские волосы стали жесткими, удлинились, по коже рук поползли клочья. Он закрыл лицо руками, чувствуя, как начинает прожигать тонкую кожу лица.

– Ты… ты обратил его… – прошептала Эльза. И вскинула взгляд на мужчину.

– Ты сделал нашего сына оборотнем!

Шон не успел ничего сказать – мальчишка нервно дернулся, выпав из объятий матери. Рубашка на нем треснула, под изменившейся линией позвоночника. Он дрожал, пытаясь что-то сказать, стоя на четвереньках, но не мог даже подняться, его ломала невидимая сила. Шон подскочил к жене ухватил ее за руку и заставил отстраниться. Та вырывалась, пытаясь броситься к сыну, но хватка охотника была железной.

– Не смей приближаться, первое обращение нельзя прерывать! Иначе что-то пойдет не так, и он не примет форму до конца. И не сможет вернуться обратно в человеческую! – рявкнул Шон.

– Ты сказал, что знаешь, сколько зверина нужно вкалывать! – сквозь слезы выпалила Эльза. – Ты ведь был уверен!..

Ребенок вскрикнул, и его выкрик уже больше был похож на вой волчонка. Его лапы разъезжались, он не мог встать. А когда оперся о все четыре конечности – его вновь прострелила боль, и он рухнул на пол.

– Логан! – выкрикнула Эльза, вновь бросившись вперед, но Шон ее удержал. – Логан, малыш!.. Л-л…

На рот женщины опустилась ладонь. Она замерла. Шон сверлил тело сына взглядом. Тело этого маленького чудовища, приобретшего полузвериные очертания. Маленький оборотень пошевелился и не с первого раза встал на задние лапы. Сгорбленная фигура звереныша пошатывалась, он пытался оглядеться. Шон сделал шаг назад, утянув за собой Эльзу, уйдя в угол комнаты. Одной рукой держа жену, второй он достал кинжал. Увидев это, женщина попыталась вырваться. Вновь – бесполезно. Оборотень еще какое-то время стоял неподвижно, после – сделал несколько несмелых шагов вперед, к свету, падавшему из окна. Но едва его шерсти коснулся лунный свет, как он взвыл, начав метаться по комнате. Он ударялся об стены, спотыкался, падал на пол, вскакивал вновь, царапал пол и выл. Пока его силы на закончились.

Тогда он увидел родителей. И начал осторожно подбираться к ним, словно принюхиваясь, осторожничая, будто прося прощения за свой внешний вид. Шон поднял кинжал. Увидев его, маленький оборотень замер, поникнув, и почти ползком подобрался к ногам матери. Едва ли поднявшись над полом, он поднял взгляд. У него были человеческие глаза. Увидев это, Шон опустил кинжал. Звереныш поднял лапу, протянув ее к матери. И Эльза не выдержала, вырвавшись и подхватив пытавшегося встать, но пошатнувшегося ребенка. У нее на руках он вернулся, охваченный судорогой, в человеческую форму. Обхватив руками и прижав к себе обнаженное тело сына, Эльза упала на колени, начав целовать сырые от пота волосы мальчишки.