Warhammer 40000: Избранное - CTEPX

CTEPX

Warhammer 40000: Избранное

Эздра Книгочей

Мы потратили много сил и времени. Превратили мир в труху, в пепел, щедро пропитанный кровью. Я даже забыл его название.

Хм…

Назову эту планету Судьбой. Здесь станет ясно, чего я достоин.

— Из пламени предательства к крови отмщения несём мы Слово Лоргара! Благословенного Сына Хаоса, да восхвалён он будет! — восклицаю я, глядя на багровые небеса.

Они тоже пропитаны кровью — испарениями, которые тянутся ввысь вместе с последними вздохами жертв.

Не так много построек осталось в этом мерзком зловонном муравейнике. Я внутри одной из последних и — ох уж эта самовлюблённость — внутри самой прекрасной постройки из тех, что были возведены руками моих рабов, руками моих боевых братьев…

Моими руками.

— От тех, кто глух, мы воздаём хвалу тем, кто внемлет. Да обратят они взгляд на наш путь и одарят Болью, дабы обагрить Галактику кровью и утолить жажду Богов!

Я спускаюсь с вершины зиккурата к основанию. Ступени скользкие, на них ещё не остыли тела.

Совсем немного. Наверное… тысячи две.

Но мои аппетиты растут. В следующий раз я собираюсь принести в жертву тысячи тысяч.

Перевожу взгляд на ржавые клетки вдоль дороги. Внутри истощённые и окоченевшие от ужаса пленники. Храбрые псы трупа-на-троне уже сгинули в сражениях — надеяться не на что — но я всё равно предлагаю:

— Последний шанс, черви. Выходите на бой. Тот из вас, кто сможет оставить на моей коже хотя бы царапину, будет жить. Иных прирежут как скот. И даже хуже, чем скот!

Даю знак слугам, и те отпирают решётки.

Рабы — тщедушные и недостойные поклонники истинных Богов, дезертиры армий ложного императора, мирные жители, весь этот человеческий мусор, погань — трясутся, падают на колени, боятся поднять взгляд.

Я пугаю их.

На мне нет доспехов — только белая туника в бордовых, местами тёмных, разводах. Я безоружен, если, конечно, так можно говорить об Ангеле Смерти. В руках лишь древний фолиант с потёртой кожаной обложкой. Мой лик суров, покрыт рубцами, но встречаются воины и страшнее.

И всё равно я пугаю их.

Выкрикиваю:

— Ну же! Цена вашей свободы — одна царапина! Хотя бы попытайтесь! Вы! Насекомые, палые гроксы!

Мне удалось достучаться до некоторых. Они поднимают головы, и я читаю по глазам неуверенность, потом отчаяние и, наконец, ярость.

Рабы подхватывают цепи, подхватывают ломы, подхватывают то, что со смехом бросают в пыль смертные солдаты моего воинства. Рабы несутся навстречу с дикими воплями. Скорее подбадривают себя и других таких же глупцов, ведь меня напугать нельзя.

В руках лишь древний фолиант с потёртой кожаной обложкой, но с ним я убиваю ничуть не хуже, чем если бы был вооружён цепным мечом и болтером. Выдёргиваю конечности из суставов, проламываю черепа, вырываю клочья мяса зубами, пьянею от самого чудесного напитка из всех.

Очень быстро рабы забывают о ярости и об отчаянии. Бегут, куда глаза глядят, но нет спасения. Братья и смертные солдаты Воинства Стигмат встречают трусов огнём. Рабы между молотом и наковальней.

На восемьдесят восьмом убитом — последнего я поднял над головой и порвал надвое — останавливаюсь и восклицаю:

— Медный Бог черепов и крови! Во славу Твою!

Чувствую, как пролитая кровь перетекает с моего лица, с рук, с одежды и грязной земли прямо к трону Кхорна. Туника вновь белоснежная, лик чист. Мышцы вздулись и окаменели. Теперь я и горы сверну.

Он ответил. Ответил!

Вырываюсь из багряной дымки и забираюсь внутрь ближайшей клетки. Женщина прижимает к себе детей: мальчика и девочку приблизительно четырёх-пяти лет отроду. Они плачут, она плачет.

Жалкие твари.

— Как тебя зовут?

У женщины зуб на зуб не попадает. Она и рада бы ответить, но…

Улыбаюсь. Касаюсь её щеки. Говорю:

— Я буду звать тебя Зариной. Так когда-то звали мою сестру.

Зарина не издаёт ни звука. Она закрывает рты детям.

Приятная тишина.

— Вы можете идти, Зарина.

Женщина бледнеет. Она чувствует подвох и права.

Хаос — суть обман.

Делаю шаг в сторону от выхода и показываю на него ладонью.

— Тебя никто не тронет.

Это значит: "Тебя никто не тронет сейчас".

Но женщина хватается за соломинку.

Она долго голодала — под лохмотьями видны рёбра, да и руки не толще той самой соломинки — однако хватает детей и бежит прочь. Их выпускают из лагеря.

Этот ритуал затянут, но Тзинч его любит. Я подарю ему надежду, которую в последний миг отберу у этой самки и всех остальных подобных животных.

Мужчины и женщины

Старики и дети.

Соломенные псы.

Следую дальше по проклятому пути — дорогу проложили по экватору на фундаменте из человеческих костей.

Оставляю на обочинах символы неизбежной победы Хаоса: распятых на крестах, колесованных, четвертованных, повешенных и освежёванных рабов. Те, кому не повезло умереть от ран, боли и кровотечения, стонут из-за нападок воронья и других жадных падальщиков, которые сопровождают процессию.

Ломаю рабу кости, а потом бросаю в могилу. Наклоняюсь. Говорю:

— Ты не умрёшь сразу. Тебе вставят в рот трубку, с помощью которой ты сможешь дышать, а полезные вещества будут вводить внутривенно. Вот он, — показываю на смертного слугу воинства, заморыша, перемотанного цепями и с распоротыми в вечной улыбке щеками, — станет ухаживать за тобой. Поливать, окучивать. Пусть ты мужчина, но дашь жизнь. Грибам, кустарникам, деревьям. Станешь частью сада, посвящённого Отцу Чумы.

— Н-нет! — орёт раб. — Умоляю! Про… у-у-у!

Ему затыкают рот. Колют иголками. Закапывают.

Когда грядки протягиваются с одного края горизонта до другого, я чувствую прикосновение Нургла. Кожа дубеет, сереет, отмирает. Она превращается в нечто, похожее на древесную кору. Появляются колючки, крючки и чёрные шипы, которые рвут тунику, как горные пики облака.

Следующие казни только кажутся милосердными. Я ввожу дозу сильнейшего наркотика и отпускаю на волю. Девочка-подросток, которая пару секунд назад боялась меня как огня, начинает смеяться, пританцовывать. Спустя ещё некоторое время смех превращается в болезненный кашляющий хохот, танец в агонию. Она обречена искать ещё одну дозу или хотя бы настолько же острые впечатления, чтобы