Студент 2 - Всеволод Советский

Мгновенно зарегистрировавшись, молодые супруги отбыли на место службы мужа. На Северный флот. Где совсем недавно вошли в строй новейшие субмарины с ядерным реактором — проект 627А…

— Простите, — перебил я. — А вы-то кем были на тот момент?

— Я? — она усмехнулась. — Музыкант-недоучка.

Она была студенткой Училища искусств по классу фортепиано. Естественно, все бросила. Естественно, очутившись в трущобном офицерском общежитии на бесприютно-ветреном берегу Баренцева моря, быстро осознала, что такое «рай с милым в шалаше». Естественно, всякая музыкальная карьера вылетела в трубу. Вернее, в заполярные небеса…

— Тем не менее, жили, — сказала она. И твердо повторила: — Жили.

Бежали северные годы, муж рос в званиях и должностях. Было это у него, пожалуй, побыстрее, чем у большинства его ровесников: как-никак нес службу на переднем краем державы и прогресса. Спустя семь лет он был уже начальником БЧ-1 (первая боевая часть — штурманская служба на подводном корабле) и капитаном третьего ранга, кап-3 (по сухопутному — майор). Ходил в дальние вояжи к берегам Норвегии, Исландии, Канады… И вот в самом начале 1970 года его АПЛ (атомная подводная лодка) отправилась в еще более дальний поход. В Карибское море.

Тут Лариса Юрьевна немного осеклась.

— Знаешь, — сказала она, незаметно переходя на «ты», — я вообще-то сейчас раскрою секретную информацию… Ну и черт с ней.

— Дальше меня не пойдет, — заверил я.

— Ты про Бермудский треугольник слышал?

Удивительное дело. Вспышка в памяти озарила когда-то читаный мною сильно затрепанный номер журнала «Вокруг света» примерно за семьдесят пятый-семьдесят шестой год…

— Читал, — сказал я. — Была статья в журнале.

Она помолчала. И странно изменившимся голосом произнесла:

— Лодка и весь экипаж бесследно пропали в Саргассовом море. То есть в этом самом проклятом треугольнике.

Я вновь крутанул в памяти всю известную мне информацию, включая постсоветскую, об исчезновении нашей АПЛ в 1970 году в западной части Атлантического океана. Нет. Ничего не вспомнил.

Лариса вздохнула:

— Хочешь верь, хочешь нет, но с самого начала, как только они ушли в тот рейд, у меня на сердце неспокойно было. Не хотела верить в это, сама себя уговаривала. Да чувствовала, что не уговаривается…

Разумеется, официально всей правды не узнали даже родственники членов экипажа. Но сарафанное радио никто не отменял, и данное средство массовой информации быстро разогнало по североморским гарнизонам зловещие слухи, в которых неизвестно, что было правдой, что неправдой. Если собрать все это в кучу, то выходило примерно следующее.

В какой-то момент с борта субмарины в штаб Краснознаменного Северного флота полетели радиограммы, вогнавшие сотрудников штаба в ступор. Отказ навигационного оборудования… звуки неизвестного происхождения, наблюдаемые гидроакустиками… состояние психомоторного возбуждения, наблюдаемое сразу у нескольких членов экипажа…

— Ты понимаешь? — Лариса уставилась мне прямо в глаза. Прошлое не отпустило ее. — Понимаешь⁈ У них там началось что-то необъяснимое.

Я кивнул.

— А дальше пошло еще хуже, — сказала она.

Глава 5

Я ощутил, как при этих словах легкий холодок пробежал по спине. Не от страха или испуга. Нет, конечно. Скорее, это была эмоция читателя или зрителя триллера. В предвкушении если не кульминации, то одного из сюжетных пиков.

Лариса зачем-то обернулась и понизила голос:

— Дальше началось что-то совсем необъяснимое.

И в штабе Северного флота, и в Главном штабе ВМФ, и в Генеральном штабе все уже стояли на ушах, когда с борта подлодки полетели радиограммы, взрывающие мозг.

'Пытаемся всплыть… не поддается управлению… продолжаем (неразборчиво)… глубина…

Это был последний более или менее вменяемый радиообмен. Опять же по слухам, запись исследовали психологи и охарактеризовали голос передающего (кто именно это был, определить не смогли) как «сильно взволнованный, демонстрирующий состояние, близкое к стрессовому». А затем радиостанция субмарины перешла на азбуку Морзе.

Конечно, радисты в Мурманске легко читали точки-тире. Вот только понять не смогли. Связного смысла в них не было. Бредовые отрывки, из которых так и не сумели собрать систему.

Сперва прозвучало слово глубина — ну, в общем-то, понятно, хотя шубы из этого не сошьешь. Потом: сумрак — черт его знает, слово какое-то уж совсем не военно-морское. А потом передатчик несколько раз отчетливо отбил слово тень. Вот так: тень. Тень. Тень. И все на том. Подлодка умолкла. Навсегда.

Лариса прерывисто вздохнула.

— Помнишь стихи Твардовского? И во всем этом мире… до конца его дней — ни петлички, ни лычки с гимнастерки моей…

Я кивнул. Конечно, помнил. Классика!

— … ну вот, и здесь что-то вроде. Ничего! Пытались искать, конечно. Наверняка и американцы негласно шарились там. Но и от них ноль… Ты знаешь, сколько глубина Саргассова моря?

— Нет, — честно сказал я.

— Порядка семи километров. Площадь — примерно как Австралия. Или там Бразилия. Ну что там найдешь?..

Официальной информации по инциденту с советской лодкой практически не было. Сначала: «прервалась связь, ведутся поисковые работы». Потом: «связь восстановить не удается»… Потом, конечно, было собрание родных членов экипажа, пришло командование флота. Поговорило по-человечески, без казенных фраз. Но и тут ничего не было сказано, кроме: да, скорее всего наши ребята уже не вернутся. Ничего не поделаешь. Они выбрали такую профессию, для настоящих мужчин. Где ходишь рядом со смертью. Вы это знаете. Нам всем придется пережить разлуку… О причинах катастрофы, даже предположительно, ничего сказано не было.

— А эти слухи? — спросил я. — Про сумерки и тени?

— Ну а что слухи? Их, как говорится, к делу не пришьешь. Официальные лица от всего этого открестились категорически. Ничего не знаем, а вам советуем бабьим сплетням не доверять…

— Так и сказали про бабьи сплетни?

— Нет. Дословно не было. Но по сути недалеко. Сказали, что по закону пока не имеют права признать экипаж умершим, а следовательно, пенсии нам, членам семей, пока не будет. Но по-товарищески помогут.

— Помогли?

— Да! Это да. За что спасибо, без вопросов. Не обманули, не бросили, не забыли. Так и помогали, пока юридически не утряслось.

— Были объявлены умершими?

Лариса кивнула, и некоторое время мы шагали молча. Потом она каким-то усталым голосом произнесла:

— Больше восьми лет прошло… Вернулась сюда. О музыке уже думать было поздно. Но я еще там начала