Смута - Ник Перумов

— А заправляет там чорт истинный, нечистый, Бешанов кличут! Иосифом звать! Он командует, он людей пулемётами класть приказал!

Площадь завопила. Казаки сдергивали с плечи карабины, хватались за шашки.

— Надо отступить, — шепнула Ирина Ивановна Жадову. — Иначе крови сейчас будет!..

Однако Жадов, не слушая её, вдруг сильным упругим шагом двинулся прямо к всколыхнувшейся толпе.

И так спокойно, так уверенно он шёл, что казаки и казачки сами невольно раздались перед ним. Начдив взобрался на ту же телегу, с которой только что слез казак из Песковатого.

— Братья-казаки! — с болью выкрикнул Жадов. — Не слушайте вы этого! Враньё это всё, царские блюдолизы шлют засланцев, хотят, чтобы пролилась кровь меж нами! Вот я перед вами стою, питерский рабочий, руки мои в мозолях да шрамах, сызмальства на станках трудился! Кто не верит, ступай сюда, покажу! Какой же я вам враг? Разве может рабочий человек русский с русским же казаком такое учинить? Хлеб нам нужен, не скрою, кровь из носу, нужен! Но людей без вины убивать… пулемётами… не верю! Разве мои красноармейцы чинили тут хоть что-то подобное? Ну, разве что с девками вашими перемигивались, так красны у вас девки, сам бы засмотрелся!

Он ещё пытался шутить, но настроение толпы переменилось.

Она вдруг раздалась, вторично, и к подводе, что служила трибуной Жадову, не протиснулся, но с достоинством приблизился старый седой казак, в сине-голубом парадном мундире лейб-гвардии Атаманского полка, с погонами есаула, на груди — кресты и медали — небось, ещё с турецкой войны.

Толпа почтительно умолкла.

— Вот что, мил человек, — казак был стар, но держался очень прямо и говорил чисто, без стариковского шамкания, и во рту сверкали белые крепкие зубы. — Ступай отсюда по добру, по здорову. Скатертью дорожка, могилкой самовар. Вы там сами по себе, и мы сами по себе. Ты нам зла не сделал, ну, и мы тебе не сделаем. Но хлеба не дадим. А в Песковатый команду отправим, поглядим-посмотрим, что там за турок такой лютует, что за идолище поганое к нам пожаловало…

— Не делайте этого, есаул, — Ирина Ивановна вдруг оказалась рядом с Жадовым. — Иосиф Бешанов — я его знаю. Это воистину чорт нечистый. Души у него нет, злоба одна. И вокруг себя таких же собрал. Пойдёте вы на него, как у казака принято, грудью, пулям не кланяясь — и поляжете все. Отряд у него большой, оружия хватает. Без нужды поляжете все, да и только.

Серебристый голос товарища Шульц звенел в сгустившейся вдруг тишине, и всё вокруг смолкло.

— Не шлите никого туда, не ходите. Даром только погибнете.

Старый есаул глядел на Ирину Ивановну серьёзно, строго, со вниманием.

— Вижу, дочка, что от сердца говоришь. Хоть и красная. Тогда так приговорим, мир — коль сами Бешанова этого вашего «чортом» зовёте, так и сами с ними и справьтесь. Тогда подумают казаки, покумекают. Хотя… знаешь сказку, дочка, про умного кота? Который одну и ту же мышь ловил, придушивал, да хозяйке приносил? А потом сам её, мышь эту, выхаживал да выпускал, чтоб его самого не прогнали? Вот и понимай. Сами вы к нам этого Бешанова со сбродом его привели, сами и уводите. А до того — никакого вам хлеба. Решите ударить — кровью умоетесь. Заряжай, казаки!

Слитно щёлкнули затворы. Стволы пока смотрят в стороны, в серое мартовское небо, но нацелиться казаку — доля секунды.

— Хорошо, — вступил Жадов. — Быть по сему. Никто ни в кого не стреляет, расходимся миром…

— С Бешановым этим справьтесь, — повторил старик-есаул. — А для верности пошлём мы с вами наших, татарниковских, казачков. Они доглядят.

Колонны 15-ой стрелковой дивизии отступали от Татарниковского хутора. С ними ехали и пятеро местных казаков, до зубов вооружённых, каждый при заводном коне. Ехали на юго-запад. Дон готов был уже вот-вот вскрыться, но пока ещё лёд держал крепко.

Тот самый хутор Песковатый в двадцати верстах от Татарниковского, только на правом берегу Дона. Пятеро казаком торопились, но пехота Жадова уже прошагала сегодня немало, требовалась ночёвка. Зашли в небольшой хутор, всего три десятка дворов, кое-как разместились. При себе Жадов держал свой питерский полк, харьковские части двигались параллельно. Бывший комполка Сергеев, сперва разжалованный за дерзость в ротные, а потом и арестованные, долго просил прощения, и наконец выпросил — рядовым бойцом. С тех пор держал себя тихо, воду не мутил, но Ирина Ивановна всё равно, что называется, глаз с него не спускала — и Жадов перевел Сергеева в «свой» бывший батальон.

— Держи друзей близко, — повторяла Жадову Ирина Ивановна, — а врагов — ещё ближе.

— Это кто сказал такое? — удивлялся Жадов. — Товарищ Ленин?

— Макиавелли.

— Умный, — с уважением заметил Жадов. — Из Италии небось? Наш товарищ-интернационалист?

— Из Италии. Только он в пятнадцатом веке родился.

— Ну вот! Значит, и тогда уже большевики были! — немедленно заявил Жадов.

Ирина Ивановна только улыбнулась.

Так или иначе, но Сергеева они держали и впрямь «близко».

Наутро двинулись дальше. И, едва выступили, едва разгорелся весенний день, как Ирина Ивановна вдруг схватила ехавшего рядом с ней верхами Жадова за рукав: впереди поднимались столбы дыма. Что-то горело, горело обильно и дружно; и могла это быть только деревня, или, как говорят на Дону, «хутор».

Пятеро татарниковских казаков смотрели на пожарище в мрачном молчании.

Жадов приказал разворачиваться в боевой порядок. Вперёд отправились дозоры.

Шли теперь осторожно, все наличные пулемёты — в головах колонн.

Дороги словно вымерли, всё живое исчезло как по мановению волшебной палочки; ближе к полудню дивизия с трёх сторон приблизилась к тому месту, где поднимался дым.

…Это тоже был хутор, и немаленький — дворов под сотню. Сейчас он являл картину жуткого разрушения — всё сожжено, торчат закопчёные печные трубы, на улицах — трупы и людей, и скота, и даже собак с кошками. Множество стреляных гильз.

— Господи… — закрестился вдруг один из жадовких бойцов постарше. — Да что ж это такое творится-то, а?!..

— Бешанов, — едва выговорила Ирина Ивановна. Кажется, она с трудом удерживалась в седле. — Бешановские тут побывали…

— Обойти всё! — срывая голос, закричал Жадов. — Может, ещё кто живой есть…

Бойцы бросились выполнять. В громадном большинстве, но не все.

Сергеев и ещё кучка так и остались стоять, где стояли.

— Почему не исполняете приказ?! — рука Жадова шарила по боку, где кобура.

— А ты их жалеешь, что ли, начдив? — фыркнул Сергеев. — Нашёл кого жалеть! Нагаечники, крапивное семя, мало они нам кровь пускали? Всех их в расход надо! Никого не щадить!

— Баб с ребятишками тоже? — тяжело и страшно спросил Жадов. — Скот вырезать, дома