Сень - Квинтус Номен

— Я же не просто так спрашиваю. Ну да, большинство их санаториев мы будем использовать в качестве больниц… роддомов например. А вот что с усадьбой Белоснежки делать? Ты же вообще никому не говоришь, для чего тебе все это оборудование нужно и какая от него стране польза будет?

— Я говорю. Я использую это оборудование для исследований. Потому что всё, что я знала про фармакопею, я уже передала в производство. Но, когда я училась, в госпиталях было очень много специализированной техники, про которую я знаю, как она работала — но вот как она была сделана, я и понятия не имею. А без нее многое, что хотелось бы сделать, сделать просто невозможно. Например, невозможно выучить грамотных регенераторов.

— И ты мне это говоришь после того, как в твоих санаториях людей регенерирует почти пять сотен врачей?

— Они — не регенераторы, они ­– просто хирурги. Очень хорошие, но… как бы тебе это объяснить? Вот я, например, в день делаю двадцать операций по подсадке конечностей. Могла бы и больше делать, но тогда бы исследованиями заниматься времени вообще не оставалось бы. А они могут сделать одну операцию в сутки, причем даже не каждый день могут. Потому что меня научили — с помощью вот этих самых еще не изобретенных машин научили — управлять своими безусловными рефлексами. Ты думаешь, почему я на той Олимпиаде все медали забрала? Потому что у меня руки во время работы вообще не дрожат. И я могу — для простоты тебе объясняю — сделать разрез на человеке с точностью до пары сотых миллиметра, а они в лучшем случае полумиллиметром ограничены. Еще меня научили с помощью этих машин просто чувствовать, что там с пациентом происходит.

— Но если машины эти, ты говоришь, изобрели через несколько тысяч лет…

— Слава, ты еще слишком молодой и горячий, поэтому иногда порешь чушь. А так как в медицине ты знаешь лишь то, что Таня Серова — врач, то в этой области ты чушь порешь постоянно. Так что помолчи и послушай пару минут. Сейчас восемьдесят, если не девяносто процентов достижений современной хирургии основаны на знаниях, полученных фашистскими врачами в концлагерях, где они ставили эксперименты, причем абсолютно бесчеловечные эксперименты, на заключенных. В ходе которых сотни тысяч узников были убиты самым жестоким образом.

— Насколько я слышал, две трети современной хирургии — по крайней мере в Советском Союзе — основаны на знаниях, переданных тобой.

— Но мои знания как раз из этих концлагерей и выросли, так что слушай пока молча. Машины, о которых я говорю, были изобретены на основе других знаний, полученных в еще более жестоких исследованях, в ходе которых уже многие миллионы людей были замучены. Больше того, уже сейчас за рубежом тамошние правители такие эксперименты на людях ставят: они тоже очень хотят жить долго и счастливо, но хотят этого лишь для себя, и поэтому тратят огромные деньги для проведения исследований на людях. Конечно, почти все эти эксперименты смысла вообще не имеют, но если это не пресечь, за ближайшие сто лет в мучениях погибнет несколько миллионов человек.

— И как это пресечь?

— Полная версия моего ответа тебе не понравится. А кратко — изобрести эти машины. Проблема лишь в том, что изобрести их сейчас могу только я. Я знаю, что они должны делать, и знаю, как на самом деле устроен человек. Ну, с позиции точек и способов воздействия на организм. И я пытаюсь придумать, как машины могут выглядеть в железе, а очень много людей, которые, по твоему мнению, занимаются бесполезной ерундой, пытаются воплотить мои воспаленные фантазии в жизнь. Причем — заметь — они их воплощают, но так как фантазии-то сами по себе воспаленные, результат их работы правильно не действует. Но я как раз и смотрю, насколько все это действует неправильно, и рассказываю всем этим ученым и инженерам, в какую сторону нужно двигаться чтобы стало хорошо.

— Вот теперь понятно, могла бы и раньше объяснить.

— Не могла бы. У тебя раньше не было правильных вопросов.

— А если вопросы есть, их задавать можно?

— Тебя пнуть?

— Извини, спасибо за напоминание. Тут Лаврентий Павлович интересовался, когда ты сможешь научить кого-нибудь так же с иностранными дипломатами работать. Он, между прочим, просил тебе передать, что ни американцы, ни англичане или французы так и не поняли, что всю информацию по агентуре они сами же нам и сообщают. Но это благодаря твоим препаратам, а вот так, как ты, зайти в посольство и просто документы переснять…

— Слава, я же говорила: меня научили управлять безусловными рефлексами. И чувствовать других людей. Научить это нынешними способами просто невозможно! Ну это примерно так же просто, как менять рост, внешность: я знаю, как это делать — и делаю. А что толку?

— Тогда вопрос уже от меня: а у тебя есть хотя бы примерные планы на сроки реализации твоих машин?

— На прямой вопрос даю прямой ответ: нет. Я даже примерно не представляю, сколько времени все это займет. Больше того скажу: я даже не уверена, что смогу эти машины воспроизвести. В том числе и потому, что уровень технологий был совсем другим, и у меня фантазии не хватает, чтобы придумать, как, например, можно обеспечить прямую передачу воспоминаний…

— Тогда последний вопрос на сегодня, от Иосифа Виссарионовича. Он всерьез интересуется, почему ты предлагаешь твоей женской команде по звезде на плечи добавить, а не на грудь?

— А головой подумать? Слав, это я про тебя говорю, Сталину не передавай. Девочки полгода проболтались на орбите, а работа там, между прочим, адова. На груди у каждой уже по две Звезды висит, то есть на родине героинь их бронзовые бюсты уже стоят — а за третью Звезду у нас в законе новых пряников уже не предусматривается. Но на плечах у них как были полковничьи погоны, так и остались — а если считать день на орбите хотя бы за три, то выслуга, считай, уже достигнута. Лично я считаю, что новые звания их обрадуют гораздо больше, таково мое единодушное мнение.

— Приказ о присвоении им званий генерал-майоров уже подписан, Иосиф Виссарионович спрашивает, почему бы им и третью Звезду тоже не дать.

— Потому что не надо. Вон мне звезд понавешали, хожу, как елка новогодняя сверкаю — и что, я лучше от этого стала? Есть такой анекдот: упал мужик с пятого этажа и не разбился: чудо. Второй раз упал и не разбился — повезло. Третий раз то же самое — привычка. Не надо людям такие привычки прививать. У них просто работа такая… героическая, но это всего лишь работа. Одна Звезда — за то, что на работу такую подписалась. Вторая — что работу не бросила, поняв, на что именно подписалась. И — хватит.

— Наверное, ты и права, я ему передам. И добавлю, что с тобой полностью согласен. А ты при случае к космонавтам не заглянешь? Каманин просил помочь при случае: у него же уже почти семьдесят человек в отряде, говорит, что в коллективе назревают склоки…

— Не бывает коллектива в семьдесят человек, я ему уже говорила. Максимум человек двенадцать, так что пусть просто поделит команду на группы и разведет их друг от друга подальше. И территориально, и по задачам. Разве что разведчиков пусть вместе оставит, но они — люди военные, дисциплину понимают.

— Королев требует ему отдельную группу выделить…

— Товарищ явно не понимает. Извозчик что-то требовать не может, извозчик везет туда, куда ему седок указывает. А седоком у нас сейчас Владимир Николаевич, и то, что инженеров в космонавты готовят — это правильно. Но из какого КБ этих инженеров набирать, решать точно не Королеву.

— Челомею?

— И не ему. По счастью, Владимир Николаевич это и сам понимает. Ладно, я заеду посмотреть следующую группу кандидатов…

— Их у Лаврентия Павловича всех проверили уже.

— Ну да, конечно, у него же лучшие в мире специалисты по космической медицине! В шестьдесят третьем аварийно экипаж станции только благодаря им и сажали!

— Но ты же сама говорила, что заранее понять, как человек невесомость выдерживает…

— Слава, этого героя недоделанного я ведь своими ручками из панической атаки вытаскивала, там вообще невесомость не причем была. А станцию чуть не потеряли…

— Ты не поверишь, но Иосиф Виссарионович этому очень обрадовался. Ведь тебя вышло официально признать космонавтом…

— Вот уж мне счастье привалило! За Звезду очередную, конечно, спасибо, но и без нее спокойно перебилась бы.

— Вот склочная же ты старуха! Кстати, давно спросить хотел, но стеснялся: тебе уже скоро