Преобразователь - Ольга Голосова

Ресторан «Стенька», что поблизости от Рублевского шоссе, сегодня был закрыт на спецобслуживание. Заранее предупрежденный метрдотель особо не удивлялся – место такое. Здесь не проводили корпоративов, не играли свадеб, не справляли дни рождения. В «Стеньке» вели деловые переговоры и устраивали разборки.

Вот и сегодня, проверяя сервировку стола и готовность персонала, метрдотель нет-нет да и поглядывал в сторону парковки. «Что день грядущий нам гото-о-овит», – напевал он, будучи человеком культурно образованным и имея в виду мирное подписание договора под хлопки «Вдовы Клико» или «беспредельную» пальбу по кабаньим головам и медвежьему чучелу. Такого конечно, давненько не случалось, времена не те, но руки «сторон» иной раз по привычке тянулись то к заднему карману дорогих костюмных брюк, то в подмышки сшитых на заказ пиджаков. Какой-никакой, а все ж адреналин. Незабываемые «заява», «предьява» и «счет-фактура» – сии три кита российского бизнеса нет-нет да и всплывали в облагороженной речи усовершенствованной элиты.

Поговаривали, что однажды по дороге со службы сюда заехал сам президент, но на дверях «Стеньки» опять красовалась табличка «ресторан закрыт», поскольку в это время люди снимали вопросы… С тех пор метрдотель с полным правом рассказывал, что у них был президент, но в подробности почему-то не вдавался.

Сегодня гости запаздывали, только августовский мелкий дождик пузырился в антрацитовых лужах, растекшихся по новехонькому шумопоглощающему асфальту.

Метрдотель сервировкой остался доволен. Окинув зал капитанским взглядом, он пальцем поманил старшего официанта, замершего у барной стойки.

– Каминчик зажги, лапуша. Денек сегодня мрачненький, гостей надо теплом встретить. Авось все пройдет гладенько.

«Лапуша» кивнул и помчался исполнять.

Метрдотель вздохнул и грешным делом решил перекурить. Вывезенные из Баварии напольные часы в дубовом футляре звонко пробили полдень.

Метрдотель вышел через черный ход на заднее крылечко и раскурил толстую сигару. Но не успел он сделать и пары затяжек, как на стоянку вдвинулся сверкающий тупомордый ролс-ройс. Урча, как сытый лев, он подполз к самому входу, и в его полированных боках по очереди отразились небо, ресторан и торопливо сбегающий по ковровой дорожке швейцар.

Водительская дверца распахнулась, и…

Впрочем, этого метрдотель уже не видел. Он затушил сигару, не забыв убрать ее обратно в коробочку, и ринулся встречать гостей.

* * *

– Принято думать, что сторона, больше заинтересованная в результатах переговоров, приезжает на встречу первой, – стройный седой мужчина произносил тост сидя. Он так тихо и мягко выговаривал слова, так уютно потрескивало пламя в камине, так аппетитно посверкивала слеза на порезанной севрюге, так сладко звучали «Времена года» Вивальди, что сидящим за круглым столом мужчинам захотелось распустить галстуки, расстегнуть воротнички и поговорить об охоте и еще о чем-нибудь прекрасном. Нет, не о бабах, конечно. Лучше об оружии и бизнесе, трудных временах и глупых чиновниках… О чем-то вечном и добром, что придает истинный смысл жизни каждого мужчины.

Им захотелось стать плечом к плечу и основать новое братство.

А шоколадный голос тек им в уши.

– Но мы-то знаем, что сегодня это не так. Сегодня мы собрались здесь не для того, чтобы спорить и обвинять друг друга.

«Это разборки, – решил подслушивающий у стойки метрдотель, и в груди у него что-то ухнуло. – Надо предупредить охранничков». Он бесшумно выскользнул из зала, хоть это и нарушало неписанный этикет заведения.

Говорящий заметил движение у стойки, но лицо его по-прежнему выражало доброжелательное внимание.

– Мы с вами собрались здесь, чтобы понять, как могло случиться, что одна из самых важных на сегодняшний момент сделок сорвалась, да еще повлекла за собой столь неприятные последствия.

Внимательно слушающие мужчины переглянулись и сдержанно закивали. Неопытному зеваке показалось бы, что сидящие за столом хоть и принадлежат к разным организациям, но преследуют общие цели. Но тонкий наблюдатель приметил бы, как невидимая завеса отчуждения колеблется между ними, и ни слово, ни жест, ни улыбка не могут ее прорвать.