Очень странные миры - Евгений Иванович Филенко

– Сделано, мастер, – сказал Мурашов.

– Что-то мне здесь не нравится, – проговорил Мадон. – И зря мы не захватили с собой оружие.

– Отчего ты так в этом уверен? – удивился Белоцветов.

– Консул, вы ничего от нас не утаили? – спросил Мадон. – Я имею в виду характер груза?

– Голубой контейнер массой пять тонн, – прикрыв глаза, напомнил Кратов. – Полностью герметичный и представляющий собой сложную высокотехнологичную аппаратуру… медицинского назначения. Я отвечаю за свои слова. Груз абсолютно безопасный практически во всех смыслах. Если, конечно, не уронить его на себя. Или не привести в действие.

– А что будет, если его привести в действие? – не успокаивался Мадон.

Кратов не ответил.

– Или он придет в действие самопроизвольно?

«И действительно, – вдруг поразила Кратова неприятная мысль. – Я ведь и не помню, как уходил оттуда. И чем этот голубой контейнер… „походный салон-вагон Его Императорского величества“, как назвал его Стас Ертаулов… был в тот момент занят. Возможно, я только думал, что он прекратил свою работу. А на самом деле он работал вовсю и лишь притворялся безжизненным. И работал все эти двадцать лет. И никто, кроме его создателей, не ответит мне сейчас на вопрос об источниках его энергии, о продолжительности их срока службы. А Пазур мне тогда не сказал, как его остановить. И я даже не знаю, как он должен выглядеть в отключенном состоянии…»

– Роман, – сказал он, – если вам что-то сильно не понравится в своих ощущениях, немедленно уносите ноги. Без всякого геройства!

– Ох, что-то здесь не так, – простонал Мадон.

– Заткнись! – вдруг рявкнул Белоцветов. – Что ты заладил?! Если уж тебе вовсе невмоготу, так я могу высадить тебя здесь. До «Тави» недалеко, дотрюхаешь пешком.

– Я не боюсь, – сконфуженным тоном сказал Мадон. – Просто ненавижу неопределенность. Если есть какая-то опасность, пускай мне об этом сообщат заранее, и я буду готов. А не баюкают всякими побрехушками насчет биологической нейтральности…

– Там не должно быть никаких опасностей, – сказал Кратов сквозь зубы. – Никаких! Так мне обещал астрарх, а у астрархов нет обычая давать ложную информацию.

«Во всяком случае, я все еще на это надеюсь», – мысленно прибавил он.

– Успокойтесь все, – промолвил Мурашов. – Наверняка мне все это кажется. Сознание человека устроено таким образом, что не терпит чересчур больших пустот, и стремится заполнить их собственными призраками. А где взять еще большую пустоту, чем целая и совершенно пустая планета?

– С разбросанными в произвольном порядке металлическими объектами, – ввернул Мадон.

– Доктор Кларк был бы счастлив, – хмыкнул Кратов.

– Голос пустоты! – с энтузиазмом подхватил Белоцветов. – Такое бывает. Однажды я куковал в одиночестве на орбитальной базе…

– И кто же это мог доверить такому раздолбаю целую орбитальную базу? – произнес в пространство Мадон.

– Так уж вышло. База подлежала консервации, и образовался шестичасовой лаг между отлетом последней смены ремонтников и прибытием ликвидационной комиссии… Чего я там только не наслушался! И дети плакали, и женщины визжали, и кто-то занимался любовью за стенкой… стенка была полуметровая, бронированная, с поглощающим заполнителем, но я слышал все вздохи и охи, и, по-моему, их там было трое… под конец в коридоре кто-то сплясал качучу, а еще кто-то с большим чувством и совершенно без слуха спел «Miserere» в интерпретации Озмы.

– Да ты сам же и спел, – недоверчиво сказал Мадон.

– Ты же знаешь, что я, будучи в состоянии полной душевной гармонии, обыкновенно пою «Летят утки», – возразил Белоцветов незлобиво.

Платформа одолела наконец показавшийся бесконечным спуск, пересекла оставленную Мурашовым лыжню и бодро вкатила на ровную площадку под брюхом корабля между раскинутых посадочных опор.

– Интересно, кто об этом позаботился? – спросил Мадон. – Я имею в виду опоры. На мертвом-то корабле…

– Какой-нибудь посмертный рефлекс автоматики, – предположил Белоцветов. – Скажите, босс, у вас там были когитры?

– Разумеется, были, – проворчал Кратов. – Не воображайте о том времени бог весть что… И нужно вам знать, Алекс, что у «гиппогрифов», предназначенных для посадок лишь на безатмосферных небесных телах, опоры вообще не убирались. Видите, как они оплавлены?

Мадон присмотрелся.

– А нельзя ли нам отъехать подальше? – спросил он самым невинным тоном.

К ним приблизился Мурашов, с парой коротких лыж и изогнутыми для скоростного спуска палками под мышкой. На бровях его застыл иней.

– Воля ваша, – сказал он, – «голос пустоты», и все такое… но я что-то слышу.

– Это ты мои мысли принимаешь, – уверил его Белоцветов. – Мою черную зависть. Я тоже хотел бы вот так, на лыжах, и чтоб не кубарем последние полкилометра.

Все звездоходы могли ощущать эмофон собеседника. Сам Кратов исключением не являлся. Но Мурашов был эмпат, к тому же прошедший специальную медицинскую подготовку, и его возможности никак нельзя было сравнивать с заурядными. И хотя он упорно и даже с некоторой усталостью отрицал это замечательное свойство, его искренность вызывала сомнения. Поэтому в его присутствии хотелось думать лишь о пустяках либо забить себе голову какой-нибудь липучей мелодийкой. Или хотя бы классической фоновой мыслью о белой обезьяне.

– Подите к черту, – сразу же сказал Мурашов, ни к кому персонально не обращаясь. – Мне эта белая обезьяна уже вот где стоит. Я честно пытаюсь разобраться в своих ощущениях, а тут вы с вашими приматами. И добро бы еще какой-нибудь умненький орангутан цвета сливочного мороженого, а то поганая бежевая мартышка с розовым задом…

Кратов поспешно отвел глаза. Белоцветов смущенно хмыкнул и зарделся. Мадон же уточнил с самым желчным выражением лица:

– А вы какого цвета задницу больше предпочитаете, док?

Мурашов не ответил. Он воткнул лыжи в снег возле опоры и теперь стоял озираясь, донельзя похожий на антенну дальнего приема в активном поиске. Белоцветов молодцевато махнул с платформы прямо через бортик. Глаза его возбужденно блестели. Он привстал на цыпочки, пытаясь достать до нависшего над ними бронированного чрева.

– Это замечательно! – сказал он. – Это, братцы мои, «Летучий Голландец»!

Мадон продолжал сидеть, нахохлившись, словно ворона, а Кратов тоже покинул свое кресло. Теперь можно было не притворяться, что ему нет никакого дела до этого корабля. В конце концов, он ни разу не видел мини-трамп «пятьсот-пятьсот» со стороны – если не считать нескольких минут, проведенных в диспетчерском пункте при погрузке, да еще последнего «прости» из сияющей трубы спасительного эфирного туннеля, что перебросил им Лунный Ткач.

Он протянул руку и, размышляя,