Очищение - Олег Верещагин

– Люди умирают по всей земле, – звучал его голос, похожий на шорох песка, только оглушительно громкий. Лютовой когда-то слышал, как «поют» барханы в пустыне, и подумал: не его ли песню они пели? – Те, кто выжил в ядерном огне, умирают. Каждую секунду. Родители, которые потеряли своих детей. Дети, брошенные своими родителями. Детские мечты, детская радость, детская вера – текут прочь, как вода в сите, беспомощны пальцы, старающиеся ее удержать… Они чернеют и вливаются в меня – страхом, безнадежностью, безверием. Взрослые умирают, понимая, что бессильны, – как сладостно их бессилие, старик, если бы ты знал… Друзья отбирают у друзей последнюю канистру бензина. Брат убил брата из-за сухаря. Тот, кто считал себя гордым человеком, готов удушить в подворотне ребенка, несущего пойманную крысу… или уже не только удушить, а – съесть удушенного? Все книги, все фильмы, все картины, воспевавшие высокое, светлое, чистое, – не более чем мучительное воспоминание, вызывающее злость к тому, во что ты верил. Снег, старик. Скоро придет Великий Снег. Он уже пришел во многие места – я слышу, как потрескивают счетчики Гейгера под этими снежинками. Глупый старик, ничтожное тело, мозг – может быть, единственный мозг на земле, который понимает, что происходит! Я подожду здесь, пока ты умрешь. Ты знаешь, что такое смерть? У нее…

– …звонкий голос серебряных подков, – вдруг сказал Лютовой тоже тихо, но очень отчетливо. – Нет просто «смерти». Она – разная. Для каждого – своя. Моя – звенит серебром звезд под копытами мчащихся сюда боевых скакунов. Я слышу этот звон. Ты прав, она близко. Уходи, – голос Лютового сделался повелительным, – иначе даже ты, как бы ни хвалился ты своей силой, не переживешь встречи с нею. Я сделал то, что был должен, так, как сумел. А ты – просто слепец. Впрочем, это не удивительно – Тьма всегда слепа. Убирайся прочь и передай своим хозяевам, – а они есть, как бы ни корчил из себя хозяина ты! – что их черед придет тоже. Неизбежно. Как в высшей точке страха умирает страх. Как пролитая кровь становится живой зеленью. Как прорастает над руинами страданий память, равная воскрешению. Пошел вон!

Лицо странного и жуткого гостя исказилось злобной, но при этом беспомощной гримасой. Словно бы – да нет, не словно бы, а явно против своей воли! – он начал отступать к двери, не сводя глаз с сидящего в кресле и улыбающегося седоволосого человека. Старого, усталого, грузного, беспомощного – и необоримо сильного.

– Ты не можешь этого знать, – шипел он, как настоящая змея под каблуком, безжалостно и неотвратимо давящим ее. – У тебя не может быть такой силы. Эта сила и это знание умерли давно. От них ничего не осталось. Никакой памяти. Никаких руин, над которыми она может пророс… Ты не смеешь!! – Его голос неожиданно взвизгнул, красивое лицо жутковато поплыло, искривилось. – Не смеешь приказывать мне! Ты умрешь сегодня, и еще до исхода этого года я высосу души тех ублюдков, которых ты наставлял! Ты никого не смог спасти! Ты никого не смог спасти, слышишь?! Ты не смеешь надеяться! Не сме…

– Они покончат с тобой, дрянь! – Лютовой улыбнулся и закрыл глаза, возвращаясь в летний теплый день…

Когда он открыл их – никого не было в кабинете, а поленья в камине почти прогорели. Было почти темно; за окном неразборчиво, коротко переговорились негромкие голоса: менялась охрана. Профессор улыбнулся, представив себе этих молодых парней, – почему-то это была спокойная, полная крепкой надежды картина. Потом чуть пошевелился, усаживаясь удобней. И стал задумчиво смотреть в огонь, в котором танцевали вечный танец ярости, любви и надежды огненные волки. Тонкий серебряный перезвон в ушах – ликующий и размеренный – нарастал, но он не мешал любоваться огненным танцем.

А может, это упруго скакал над солнечными ступенями футбольный мяч…

Перегорев, истончившись, с шорохом обрушилось в глубь камина, превратившись в грудку беловато-розовых углей, последнее полешко.

Вадим Олегович этого уже не видел.