SoSущее - Альберт Егазаров

— Божже! Что со мной? — воскликнул Платон и поспешил выбраться из углубления Лона, напоследок подержавшись за мощный спиральный столб уходящего ввысь змея.

Помогло. И силы вернуло.

А если бы не забрали решеткой чрево манящее?

Жаних, ёпт!

Он задрал голову вверх и только теперь обратил внимание на странную конфигурацию светящихся черепов, устилавших купол Храама.

Сто сорок четыре тысячи хрустальных голов, двести восемьдесят восемь тысяч светящихся глазниц — освещения более чем достаточно. А если учесть, что светить черепа погребенных под курганом жертв могут всеми цветами спектра, то купол Храама не просто крыша, купол становится гигантским экраном с достаточным для демонстрации простых вещей разрешением.

Например, как сейчас, когда он изображает медленно вращающийся треугольник с горящим оком внутри. И око это, как будто в бездну заглядывает, в Лоно разверстое, что жаждет Хера светоносного.

Платон, поднявшись наверх, тоже бросил взгляд на вскипающую Чашу. Странно, почему он раньше не замечал, что Чаша Граали удивительного цвета, белого с едва заметным оттенком бледно-зеленого, стоит точно в центре пылающей рубиновым цветом пентаграммы, похожей на звезды Московского Кремля. Точнее, звезды Кремля и были копией этой изначальной звезды, опечатавшей чрево Дающей. Да она так и называлась — загадочная пентальфа с горящей дырой посредине — Лоном преисподней.

Похоже.

Платон обогнул алтарь и направился к своей мраморной кафедре, стоящей напротив обвинителя. Каре, образованное шелковым полотном, что было натянуто на спинах и высоко поднятых крыльях четырех защитниц-исидор[280], уже занимало предназначенное место перед судебной коллегией. Завеса была высокой, и разглядеть, что находится внутри нее, Платон не мог, хотя в точности знал, что там, в центре каре, между Храамовых див стоит его дрожащий, голый и напуганный недососок, которому сейчас придется отвечать на самом пристрастном и неправедном с точки зрения лохоса суде.

Коллегия Высшего Суда была уже в полном составе и даже успела занять свои места на специальном возвышении в Лонном зале Храама, непосредственно у северо-западной стены. Этот высший судебный орган Храама состоял ровно из двадцати двух судей, которые двумя командами, по одиннадцать арканархов в каждой, рассаживались ошуюю и одесную от пустого кресла с высокой спинкой — седалища Сокрытого, или, говоря по всей строгости Устава, Superieur Inconnu, Высшего Неизвестного, который, как правило, ничем не проявлял своего присутствия и вмешивался только тогда, когда голоса коллегии разделялись поровну. Тогда на чаше Весов двух Правд появлялось двадцать третье перо, решая судьбу стоящего между двух истин неофита.

* * *

— Итак, приступим, — произнес голос из-за экрана, — все ли готовы к приему ооцит-кандидата Деримовича Романа Борисовича в истинные принятые и рукоположенные сосунки чина олеархов в трех качествах пяти стихий семи прохождений двенадцати секторов.

— Готовы, мессир, всегда готовы, — ответил невидимый Ромке хор из мужских голосов, в который затесалось женское соло.

— А вы, кандидат, готовы ли честно отвечать на вопросы заседателей?

— Чести не имею, мессир, а отвечать как брату брат готов.

— Мессир, — в который раз напомнили ему правила обращения к верховному суду.

— Как брату брат, мессир.

— Готовы ли поклясться, кандидат, что верность сохраните Союзу СоСущих в любых обстоятельствах, под давлением или принуждением, в пытках или убытках?

На слове убытки хор заседателей дружно вздохнул.

— Не проклят, чтобы клясться, но слово дать могу, мессир.

— Прекрасно, кандидат, обе правды ваши.

— Они прекрасны, слова нет, но правда их одна — в соблазне, — ощущая, как щекочет ладони шелк всколыхнувшихся дельт, а язык — оживший проэтический вирус, неожиданно для самого себя надерзил председателю кандидат.

— Вы не бухгалтер, кандидат, проэт, — сопроводив фразу легким смешком, сказал голос за занавесью.

Суд дружно и, по-видимому, подобострастно рассмеялся вслед председателю.

— Наш досточтимый мастер церемоний, ваш мистагог и адвокат, отменно подготовил к полосе препятствий вас, любезный кандидат. Отменно так, что мы подозреваем, не раскрыл ли коды таинств заботливый а… ну скажем просто — арх. А может, вы их у нас украли, кандидат, как тот воришка Прометей, которому вы помогли снести страдания.

— Досточтимый председатель, — начал Роман, пытаясь сообразить, какие вообще коды были в испытаниях, кроме той чуши, которая лезла ему в голову в критические моменты.

Воцарившаяся под сводами огромного храма пауза выглядела почти угрозой.

— Продолжайте, кандидат, — подстегнул его председатель.

— Мой провожатый, наставник, мистагог и друг, Платон Онилин… — Ромка снова замолчал как будто перед важным признанием, и это заставило его учителя сжаться в преддверии неминуемого позора, — мой учитель оказал мне неоценимую помощь для прохождения полосы препятствий на пути будущего сосунка, полагаясь исключительно на Устав и разрешенные для ознакомления ооцит-недососку Предания.

Платон смотрел на крупный план своего ученика, который проецировался на боковой экран шатра, с недоумением и восхищением. И этот тот самый недососль, который двух слов связать не мог! А может, его где-то в подземелье подменили? Нет, это невозможно. Найти двойника такому сосальцу — землю обогнешь — не сыщешь.

— Мы заметили, кандидат, — сказал голос с нескрываемой иронией, — что, ничего не зная, вы сумели все. Одним заходом пройти три уровня во всех стихиях — за шесть последних сотен лет такого не припомню.

— Мессир, — вкрадчиво начал Рома, подыскивая слова в свое оправдание.

— Не стоит кандидат. СОС — не союз чтецов и знатоков преданий. СОС — действенный союз. Вы, кандидат, сумели. Это все… — Голос председателя затих, но так, что все ждали продолжения. И оно последовало. — Но как, скажите, в голову могло прийти, хвост змея сделать пищей головы?

Ромка задумался о том, что в голову ему тогда вообще ничего не приходило, он просто пускал в ход сосало везде, где можно было что-то изменить с его помощью.

— Я пробирался вверх, мессир. А змей помехой был.

— Да, помехой, — перебил его невидимый председатель, — но для того, чтобы препятствие убрать, должно в пасть змею жезл Озаров дать.

— Дать, чего ж не дать, мессир, — вскипятился Деримович, — да где же взять?

— Вас, кандидат, по вашим вольностям под трибунал отдать бы надо, во власть триады мстительниц.

— За что мне мстить, мессир, я худа не принес, — сказал Роман, ощущая, как просыпается где-то глубоко внутри него еще и разинская зараза.

— Верно, кандидат, вы худа нам не принесли. А уд забыли взять… У девы непорочной.

— Мессир, клянусь, не видел непорочной.

— Не проклят, чтобы клясть, — резко одернул его председатель.

— Да-да, мессир, простите, слово даю, не видел непорочной.

— Брат Онилин, — воззвал председатель к наставнику подсудимого.

— Я слушаю, мессир, — отозвался Платон, внутренне готовясь к худшему.

— Сей недососок