Кровь Тала - Софья Шиманская

Сзади послышались голоса – нукеры тихо переговаривались.

Луций выпрямился, отряхнул ладони и окинул язву взглядом.

– Я на тебя рассчитываю, – беззвучно сказал он и повернулся к своим людям.

– Расставьте патрули на западной части склона, – голос Даллаха эхом пронесся над отрядом. – Оставайтесь незамеченными, загоняйте эдесские отряды разведки в падь, следите за ними. Пусть они возвращаются в Йорд и докладывают, что здесь все тихо, – они не должны подозревать засаду. Но если кто-то из них хотя бы взглянет в сторону этой красавицы… – Луций с усмешкой кивнул на язву, – живым он уйти не должен. Тела оттаскивайте выше в предгорье. Пускай Эдес решит, что битва в пади – лучшая идея из всех возможных. Они не упустят шанса устроить сражение на ровной земле.

– Это же… – выдохнул Тамьян и приподнялся в седле, уставившись на язву с широко распахнутыми глазами, – это же Скверна!

Луций улыбнулся.

– Это – наша легенда, Тамьян.

* * *

Снаружи слышался тихий рокот военного лагеря. Остервенелый декабрьский холод разогнал нукеров по шалашам, и теперь Луций улавливал лишь приглушенные крики, музыку и гогот из тысяч палаток, заполонивших широкую излучину незамерзающего притока Сайрмора. На фоне этого невнятного гула каждый шорох войлочного ската его собственного шатра казался громким и заставлял вздрагивать.

Луций отложил уголек и размял шею. Броня давила на плечи, стискивала тело. Он уже почти не ощущал ее веса. На протяжении двух недель Луций снимал доспех только на ночь, а в последние дни, когда кошмар о собственном лице превратил сон в бесконечный омут тревоги, перестал делать и это. Тело подстроилось – напряглось и онемело в нужных местах, и теперь он ощущался почти родным, как черепаший панцирь, а оголенные плечи и руки – слишком уязвимыми.

Дотянувшись до спрятанной между кипами пергаментов чаши, Луций сделал глоток крепкой йордской браги – омерзительного напитка, который представлял собой перебродившую почти в уксус пузыристую муть на меде и черной редьке. От одного глотка закладывало уши. Луций поморщился – и сделал еще один. И еще. Шипучая пена колола язык и обжигала горло. Если ее будет достаточно – она заполнит всю грудную клетку, затопит солнечное сплетение, и тогда оно наконец перестанет сжиматься от судорожно вспыхивающих мыслей.

– Каково стоять рядом с отродьем Луция Эдеры после того, как он прикончил твоего отца?

На пятом глотке мелкие линии, стрелки и условные знаки на карте наконец стали проступать из тумана перед глазами. Луций смахнул выступившие слезы – пойло все же было кошмарным – и снова погрузился в работу. Он оценивал высоты, намечал возможные укрытия. Провел пальцем по склону, представил, как туда сходит отряд – угол слишком крутой. Плохо. Запястьем стер половину маршрута. Нарисовал новый. Потом еще один. Сравнил. Вытащил из стопки рваный пергамент со своими дорожными заметками. Обратил внимание, что трижды вернулся к одной точке – с разных сторон. Значит, она важна. Обвел.

Во время разведки все это давалось проще. Тамьян сооружал Луцию подобие навеса из двух каменных плит, и тот записывал свои наработки, уперев пергамент в колено, пока горные ветры с настойчивым озорством пытались вырвать его из рук. Вместо браги был талый снег, из еды – иссушенное в труху вяленое мясо. Тамьян не затыкался ни на секунду и отвлекал бестолковой болтовней – и это было лучше.

Орхо был в лагере. Луций знал, что он вернулся. Тамьян исправно докладывал ему новости, которые слышащий получал дрожью земли. Аэд в лагере. Готовит войска. Организует провокации на Рубеже, зачищает округу от аванпостов и отрядов разведки противника. И ждет Даллаха. Луций забирался все глубже в горы и дальше на запад – но нельзя было бежать вечно.

Он нашел то, что искал. Пришлось вернуться. И сейчас в пустом шатре на самой окраине наземного лагеря Луций слишком отчетливо слышал тихий звон, от которого волоски на загривке поднимались дыбом и начинало мутить от неясных чувств.

Впрочем, что неясного. Злость и вина. Чувства несочетаемые, как гарум с молоком. Если ты виноват, злиться ты не имеешь права. Но злость – не выбор. Она просто гниет под слоем вины.

Хотелось бежать. Сменить лицо да завалиться в какую-нибудь таверну. Пить крепкое вино и подслушивать чужие истории. Срастись с ними, раствориться – хотя бы ненадолго забыть о том, что у тебя есть собственная. Если долго быть собой, то тебя становится слишком много.

Луций щелкнул суставами и отметил на карте широкий перешеек вдоль ручья. Подойдет для эвакуации раненых. Он провел несколько тонких линий, сделал заметку. От себя бежать можно сколько угодно – но от войны бежать нельзя. Гребаный Даллах должен вести чужой народ на бойню. От него ждут чуда – он его обеспечит.

В чаше оставалось три глотка. Луций сделал два. Мысли немного онемели. Пока хватит.

Позади зашелестела ткань и пахнуло теплом.

Орхо прошел в шатер, как всегда, бесшумно. Его тень легла поперек карт, перекрыв север. Луций не обернулся. Он аккуратно довел стрелку на чертеже. Рука дрогнула, и кончик уголька мазнул по бумаге, оставив пятно.

– Обучи своих нукеров эдесскому, – сказал он, не отрываясь от работы, – мы не можем вечно выезжать на разведку сами. Они должны уметь допрашивать пленных. Мы не можем даже выслать шпиона в Йорд.

От Орхо пахло копотью.

– Большинство моих бойцов пострадали от эдесцев. Отца Тамьяна угнали в рабство из Йорда. Старшая сестра Санны погибла во время налета на Рихмис. – Орхо встал возле стола, скрестив на груди руки. – Им отвратительно говорить на эдесском. Это для них не язык. Это лай ублюдков, которые пришли в их дом.

– Подумать только. А им не отвратительна мысль, что эдесец на каждом шагу подтирает сопли талорским воинам? Пусть засунут в задницу свое отвращение и подчиняются приказу.

– Сейчас не время заниматься языками.

– Заставишь после битвы. – Залпом допив остатки браги, Луций метнул связку пергаментов через стол, поднялся и расправил баску. – Тактика. Обновленные карты. Я нашел язву Мора. Мы можем выманить легионы на пустошь и оттеснить к Мертвой Земле. Нужно спровоцировать командование выйти на открытую битву.

– Это будет легко. Их командующий – вспыльчивый идиот, – Орхо пролистал пергаменты. – Твой старый друг.

Луций шевельнул челюстью и сжал чашу. Глина хрустнула в пальцах, вонзилась острыми краями в ладонь. По кончикам