Начерно - Е.Л. Зенгрим

Медленно поднимаясь с колена, я чувствую боль. Жжется в колене, жжется в груди. А еще что-то твердое и угловатое впивается в ложбинку между ребрами. Ах да, совсем про тебя забыл, каганова коробочка. Извини, но не видать тебе, похоже, теплой витрины ломбарда… При мысли о шарманке сердце мое екает, а в виске стреляет запоздалым прозрением. Выхватываю ее из кармана и сжимаю в ладони, пылко, точно девичью грудь. Когда я лихорадочно раскручиваю ручку, в коробке невнятно скулит, точь-в-точь как тогда, в Красном квартале… Вдруг упырь, скованный Цепью, издает каркающий вопль. Он мешкает, напор его тает, уступив беспорядочным метаниям. И Цепь не упускает шанса оплести ему горло. Вой, сходящий на бульканье, хруст шеи, а после – стук корковатых пяток по земле.

Озираясь по сторонам, продолжаю мучить шарманку.

В танце Лиха случилась пауза, словно в паре вальсирующих один отдавил другому ногу и тем растоптал весь ритм. Лукавый, сбивающий с толку взмах плаща – и тяжелые монеты, вшитые в полу, чиркают по зубам. Досадливый клекот – укол – плачущий упыриный вскрик, и вот уже тварь косолапо, урывками отползает за фонарь, чуть не выдирая свои широченные уши. За ним влачится дымно-кровавый след.

Но где третий упырь? Пса крев, неужели потерял…

Не успеваю я толком напрячься, как передо мной вырастает нечто, прямо из брусчатки. От внезапного толчка в грудь я падаю наземь, расшибая крестец до онемения в ногах. Перед глазами плывет, и упырь чудится мне непроглядным темным маревом. Я поражаюсь его проворности. Кто бы это ни был, он смертельно быстр. Кривлюсь от боли, но всматриваюсь в его лицо, что луной бледнеет на фоне ночного неба.

– Перестань. – Хотя голос звучит неуместно мирно, чуть ли не просительно, я не питаю иллюзий. В этом единственном слове столько беспощадной холодности, что пересыхает горло. В его белой руке поблескивает каганова шарманка, воздетая к корявым крышам Кишовника, точно агнец на заклание.

– Ты… – издаю жалкий хрип.

– Я, – кротко кивает он. И легким движением паучьих пальцев сминает шарманку в неузнаваемый жестяной комок.

Порыв ветра треплет бурый, цвета прошлогодних листьев, балахон. Капли свечного воска кажутся бисером на заношенном сукне монашеского облачения. От него пахнет запустелой церковью и мертвыми жуками.

– Лирик. – Я порываюсь встать, как вдруг босая, мертвенно-бледная ступня наступает на мой башмак, не давая подняться. Обитая подошва поддается, гнется под его весом, вдавливаясь в свод стопы. Я скрежещу зубами.

Скорбный лик упыря испещрен выпуклыми шрамами и похож на лоскутное одеяло. Длинные волосы, еще лакричнее и темнее, чем у Инжении, льются с висков двумя дегтярными ручьями.

– Ваши святые отцы утверждают: человеческое тело – это храм. – Его вертикальные зрачки, окруженные багряной радужкой без белков, потрошат меня, словно изучают течение гуморов, что мечутся в моих органах, чуть не лопая сосуды от страха. – Но в чем смысл храма, коль он так хрупок?

– Зеэв был прав. – Я мотаю головой, преследуя навязчивую мысль. – Вы вылезаете из Красного квартала!

– Прав, да не в том смысле… Ах, разве это так важно? – Лирик нащупывает взглядом мое сердце, и оно начинает биться быстрее. – Как ни банально, Бехровия – один сплошной скверно поставленный спектакль. У вас свои роли, а у нас – свои. Разница лишь в том, что вы – расходный состав, букашки. Ведь игра ваша огорчительно посредственна, а вклад так ничтожен, что и слова тратить стыдно.

– Так чего ж тогда словоблудишь, а, упырь?

Пожав плечами, Лирик прикрывает веки. Кожа на них так тонка, что я могу различить сквозь нее вертикальные щелочки зрачков.

Он не глядя ленивым взмахом ладони отбивает бросок Шенны, подобравшейся сзади. Та звякает в темноту.

– От скуки…

Следом с тонким присвистом воздух рассекает клинок. Лих! Он бы раскроил Лирика от плеча до паха, но упыря уже нет. Лирик пропал: пошел маревом и исчез, как сдутое свечное пламя! Сираль, ведомый силой удара, отскакивает от брусчатки в дюйме от моего башмака.

Теперь Лирик возвышается посреди двора, похожий на зловещее огородное пугало. На плече у него обмяк упырь со свернутой шеей, а позади беспокойной тенью маячит тот, что бился с Лихом. Я наконец-то, неловко подволакивая ногу, нахожу в себе смелость подняться с земли.

– Ты же понимаешь, упырь, что каган этого так не оставит?

– А может, букашка, мне только того и надо?

От его надменного тона плывет в глазах. Его ровный, холодный голос душит здравый смысл.

– Так кончай прикидываться сраным болотным огоньком, кодла! Разберемся здесь и сейчас!

Подавив зевок, Лирик надвигает капюшон балахона.

– Жаль слов, – отвечает он.

И шмыгает в тень обветшалых стен Кишовника. Скрежет когтей по камням – и вот упыри уже карабкаются вверх. Их движения жутковато неправильны: есть в них нечто скользкое от водных гадов и ломаное, хрусткое – от сверчков. Но сильнее всего тревожит, что в основе этих юрких, сгорбленных теней угадывается человеческое, только искаженное. Словно сами боги создали упырей в насмешку над людским родом.

Или это мы, напротив, результат неудачной шутки?

– Скотина…

От шипения Лиха воспоминания об упырях сливаются с полутонами Кишовника, и не остается ничего, кроме странного запаха, как в запустелой церкви, набитой мертвыми жуками.

– Ничего, дружище. – Я морщусь, дотронувшись до пореза на груди. – Мы с ним еще поквитаемся.

– Не он, – обрубает Лих. – Ты скотина.

– Черт, парень, не начинай…

– Ты даже не попытался их остановить. – Дрожащей рукой он со второго раза попадает Сиралем в ножны, даже не очистив клинок от упыриной крови. – Ты… Тебе просто плевать на других, да? Да, Вилка так и говорила всегда, а я, балбес, не слушал…

Он оборачивает ко мне лицо, такое бледное, что может посоревноваться с упыриным. Почему-то оно кажется мне странным, будто чего-то не хватает.

– Дружище…

– Знаешь, в зад себе запихни этого своего «дружищу». – Взгляд его тускл. Не от усталости или боли, но от разочарования. – Мне было важно спасти тех ребят. Им типа в жизни не свезло, как нам с сестрой. Как мне, курва, не свезло. А ты просто стоял и смотрел, как их увозят…

– Лих…

– Дело даже, ну, не в них. Не в сиротах этих, понимаешь? Каналья, в том, что ты не оставляешь мне выбора. Не так… Курва, слова не идут… Не даешь самой возможности выбора, во. Такое чувство, что, по-твоему, правильно лишь то,