Великий диктатор - Alex Berest

Глава 5

Сразу, сходу, выдать удобоваримый перевод стихотворения «Маляр» Агнии Барто у меня не получилось. Промучился пару дней, черкая карандашом по листикам бумаги, которую спёр у сестёр. Благо, никто в эти дни меня особо не напрягал и не отвлекал. Громадным плюсом было то, что освободившуюся после отъезда в город братца Кауко комнату отдали мне.

Вернее, меня просто выселили из мальчиковой спальни из-за жалоб братьев Эса и Ахти на моего Тонтту. Так-то, мой Хиири ничего плохого не делал. К ним в кровати не лез и вообще никому из домочадцев на глаза не попадался. Но когда по ночам приходил ко мне в кровать то, то ли урчал, то ли мурчал и делал это довольно громко, что нервировало моих братцев. Вот матушка меня и переселила.

Прочитать честно сворованное стихотворение я решился только на третий день, после покраски сарая, где мне и пришла в голову эта идея. Сразу после обеда с вкуснейшей молочной ухой, которую бесподобно делала бабушка Ютта, вся семья дула чай из медного ведерного самовара. И если в Улеаборге почти всё население предпочитало кофе, то у нас на хуторе был только зелёный чай. Любителем которого дед стал ещё в Калифорнии, и он же привил эту любовь всему остальному семейству. К чаю были свежайшие сырники, мёд и сметана.

Как только закончили обедать, и семья собралась расползтись по своим делам, я очень громко стукнул бронзовыми, тяжёлыми щипцами для сахара по столу. Народ замер на своих местах, а я залез с ногами на свой стул и начал толкать речь:

— Я с дедом красил сарай, и мне пришли в голову стихи. Вот! Послушайте!

Мы с дедом красили сарай,

Мы встали с ним чуть свет.

— Сначала стену вытирай, —

Учил меня мой дед. —

Ты ототри ее, очисть,

Тогда смелей берись за кисть…

Дочитал с своего листа и, свернув его в трубочку, застыл на стуле, ожидая реакции моих слушателей. А сам поедом себя ел за то, что своровал еще ненаписанное. Ведь на всех литературных форумах, где я обитал, я всегда критиковал попаданцев, ворующих чужие произведения. И вот сам до этого докатился.

Но доесть себя я не успел, подскочивший ко мне дед схватил меня в охапку и, расцеловав, подкинул вверх. Под потолок. Неожиданно. Я чуть не усрался от страха, особенно когда увидел, что не долетел до потолка всего несколько сантиметров. Вот так бы стукнулся кумполом и можно нового попаданца заселять. Слава Богу, дед тоже сообразил, что протупил и больше попыток запулить мою тушку в небеса не предпринимал.

Родня тоже, восторженно что-то вопя, вертелась вокруг нас с дедом. Через пять минут я, весь зацелованный и затисканный, с взъерошенной шевелюрой, был установлен отцом, который выцарапал меня из объятий деда, на стул, и мне было велено читать ещё раз. А потом еще раз. И ещё.

— Сынок? Может, ты ещё что-то написал? — робко и с какой-то затаённой надеждой, спросила мама.

— Оно маленькое, — попытался я отвертеться. — И про лягушат.

— Ничего! Читай! — потребовал отец, и мне пришлось сдаться.

Отдал деду свернутый в трубочку листок с первым стихом и, покопавшись в карманах своих штанов вытащил изрядно помятую и замусоленную бумажку. Прости меня, Агния Львовна, надеюсь, ты еще что-нибудь напишешь.

Пять зелёных лягушат

В воду броситься спешат —

Испугались цапли!

А меня они смешат:

Я же этой цапли

Не боюсь ни капли!

Все дружно посмеялись, и я опять был затискан и захвален.

— Надо его стихи в газету послать, — неожиданно предложила мама. — В Улеаборге могут напечатать в ежемесячном литературном альманахе.

— Давай, Эмма, напиши им, — поддержал идею своей супруги отец. — А я в Гельсингфорс отправлю. В «Ежедневную газету». Как-никак, это газета нашей партии, пусть печатают стихи моего сына! — не на шутку разошелся батя.

— Матти, давай я сама им напишу. Там же работает Хултин, Текла. Она, как я читала, стала первой женщиной магистром философии в Финляндии. Она лучше в стихах разбирается. Я так думаю.

— Ты как всегда права, Эмма. Напиши сама, — согласился родитель с матушкой и тут же рявкнул на остальных. — Ну, чего расселись?! Работать пора! Матти, иди с дедом в дровник, помогать ему будешь. Эса, бегом к дяде Каарло, а то он без тебя уедет. Ахти, ты со мной.

Вот вам и благодарность за стихи. Могли бы и выходной семейному поэту дать. А вместо этого поленья деду подавать. Эх, тяжела жизнь крестьянского ребенка…

…..

За неделю, прошедшую с момента моего первого чтения стихов, я успел их прочитать несколько сотен раз, наверное. Сначала в каждом доме и семье нашего клана, куда меня таскали отец с дедом. Затем матушка меня водила сначала в дом викария, а потом и местного пастора, отца Харри. Меня поразило и крайне удивило, что местные священники, как и наши православные попы, могут иметь семью. Как, оказывается, мало я знал про культуру и религию других народов. Привык, что католические священники имеют обет безбрачия, и ровнял всех под одну линейку.

И именно отец Харри объявил после воскресной утренней проповеди, что в селе появился поэт, и пригласил меня выйти к нему, к кафедре, и прочитать перед всеми свои стихи. Стихам про деда долго аплодировали, над лягушатами посмеялись, а я в одночасье стал местной звездой.

Эта звездатость сыграла со мной и плохую шутку. На меня насели мои сестрички с требованием научить их сочинять стихи. И вот что им сказать? Как мог, простыми примерами объяснил мелодику финской рифмы. Я и сам промучился изрядно, пока в голове что-то не щелкнуло и не произошёл автоперевод. Вот знаю, что надо именно так, а откуда — фиг его знает. Как огромный белый рояль в низкорослых кустах брусники.

Тю ничего не поняла из моих пояснений. Зато Аню явно разобралась в моём лепетании и примерах, и на одной из вечерних посиделок в детском дворике, выдала короткий стих своего сочинения:

Микка шишки собирал

Микка в яму их кидал

Отчего все только и пораскрывали рты от удивления.

— Это какой же Микка? — с чуть ли не ревностью